Елена Троянская

Сундук с сокровищами стоял у нас перед глазами.

— Не то чтобы я не доверяю своим людям, но все же… — Он улыбнулся и повел рукой вокруг: — Как тебе нравится наш дворец?

— С каждым разом шатры тебе удаются все лучше. К приезду в Трою ты станешь лучшим строителем шатров на всем Эгейском море.

Это правда — Парис умен и изобретателен. Он любит учиться. И благодаря этому он станет выдающимся человеком, которому нет равных. Кто прекрасен — радует только наше зрение, кто ж велик — сам по себе кажется нам прекрасным. Так я думала, и мысли о юноше, который сейчас находится рядом, и мечты о великом муже, которым он станет в будущем, необычайно увлекали меня.

В шатре было холодно, но наши обнаженные тела дрожали не от холода, а от желания. Меня охватила страсть. Мне хотелось невозможного: и раствориться в нем, исчезнуть, и существовать вечно, чтобы вечно его ощущать. Сердце трепетало от скорби и наслаждения.

Парис опустился передо мной на колени. Он бережно расстегнул брошь на моем плече, и плащ из тончайшей шерсти упал к моим ногам, легкий, как вздох ребенка. Теперь мои плечи согревало только дыхание Париса, теплое, нежное.

Оно было нежнее летнего ветерка, который пролетел над цветущим лугом.

Я откинула голову, и мои волосы хлынули на наше убогое ложе. Парис запустил в них руки, перебирал пряди, пропускал между пальцами.

— Твои волосы… Твоя красота… — шептал он.

Его голос звучал все тише и тише, я с трудом разбирала слова. Он положил меня на спину, шутливо закрыл мне лицо завесой из моих же волос.

— Вот теперь ты ничего не видишь…

В шатре было темно — а огонь мы не зажигали, чтобы избежать пожара, — поэтому я в любом случае ничего не видела.

Волосы были теплыми от его рук, плотными, тяжелыми, и от них исходил аромат — мой собственный аромат, как я теперь поняла. Парис раздвинул завесу из волос и поцеловал меня в губы.

Мне нравились его губы. Изогнутые, как лук охотника, и гладкие, какие бывают только у юноши. У Менелая губы жесткие, неподатливые, и у меня мелькнула мысль: неужели губы Париса со временем станут такими же? Не может быть! Но пока они нежны и мягки и сулят лишь блаженство, и я никогда не устану их целовать.

Он опустил руки мне на плечи, а я свои завела ему за спину и гладила кожу, с бугорками мускулов под ней.

— Пастух должен быть сильным, — слышала я свой голос, будто со стороны. — Хорошо, что ты сначала вырос, а потом стал царевичем.

Он приобрел тело настоящего воина, занимаясь ежедневно мужским трудом. А этот труд потяжелее физкультурных упражнений царевича.

Я услышала легкий смех.

— Я всегда был царевичем. Просто не знал этого.

— Зато твои быки знали. — Я прижалась к нему теснее. — Потому и слушались тебя. И лесные звери знали.