Елена Троянская

Но для этого нужны чрезвычайные обстоятельства: например, эпидемия чумы или серьезный конфликт между вождями. Однако пока о новой эпидемии чумы ничего не слышно, а что касается конфликтов, то они только и делают, что ссорятся между собой.

— А если греки не уплывут?

— Ты знаешь, как поступают с побежденными городами. Их сжигают, ровняют с землей.

Опять это видение, это ужасное видение, которое уже давно преследует меня: Троя в огне… греки на улицах… банши рушатся.

— Я не понимаю этого, — сказала я.

Он помахал руками, словно отгоняя тему разговора, а потом медленно положил ладони на стол.

Когда он смотрел в сторону, я так же медленно положила свои ладони рядом с его. Они имели очень похожую форму.

Как странно, что этот день никак не выделяется в моей памяти из череды других. Напротив, он сливается с ними в своей обыденности. Я проснулась в обычный час. Как всегда, я смотрела на Париса и, как всегда, чувствовала в сердце укол счастья и недоверия: неужели это правда, что я вижу его?

«Когда ты предо мной — в душе всегда волненье. Вся трепещу без силы, без дыханья», — когда-то мне встретилось такое описание любви.

И это правда. Каждый раз при виде Париса я чувствовала то же волнение, что и в первый раз. Как тогда, когда впервые увидела его в своем дворце в Спарте.

Мы вместе позавтракали. Простой завтрак: ячменная каша и сыр. Он сказал, что должен пойти на утреннее совещание к Ан-тимаху. У меня не возникло никакого предчувствия. Все было слишком обычно.

Вскоре Парис вернулся, чтобы облачиться в доспехи. Лазутчики доложили, что греки готовятся идти на приступ. Рана Филоктета окончательно зажила. Я не обратила внимания на эти слова. Я стерла образ раненого Париса из своего сознания, словно хотела изменить будущее.

Я помогла Парису надеть доспехи, сама застегнула застежки льняного нагрудника, подала меч и колчан. Молодой слуга доделал остальное: помог надеть панцирь, серебряные наручи и поножи, шлем. Мы с ним чуть отступили, чтобы полюбоваться Парисом в полном боевом вооружении. Он был великолепен.

Я наклонилась и коснулась пальцами губ Париса, едва видных из-под нащечников шлема. Губы были теплые и мягкие.

Я так привыкла к этим действиям и чувствам: его облачение, наше прощание, мое ожидание. Я примирилась с ними, как с ритуалом, и поверила, что он будет продолжаться вечно: его облачение, наше прощание, мое ожидание.

И хотя вокруг погибают, нас это не коснется. Так и будет продолжаться: наше прощание, мое ожидание…

— Ступай, — шепнула я. — Будь моя воля, не отпустила бы тебя.

— Это я знаю, — кивнул он и положил руку мне на голову.

Если бы меня спросили «Неужели не было ничего необычного? Совсем ничего?» — я бы ответила: «Разве что это — он положил руку мне на голову». Но ведь это мелочь, непроизвольный жест.