Елена Троянская

Я всей душой желала, чтобы Парис стоял рядом со мной. Без него я никогда не почувствую себя самой собой, даже если проживу до глубокой старости. Если бы у меня остался хотя бы его шлем! Скорбь лишила меня разума, когда я раздала доспехи. Теперь у меня было такое чувство, будто я раздала самого Париса, ибо все, чего он касался и что любил, было частью его самого.

Внизу по-прежнему пели, пили и танцевали. Неужели это и правда конец Троянской войны? Столько загубленных жизней — и этот деревянный конь в награду? Нет, это игрушка, детская игрушка, которую нам подбросили, а мы и вцепились. Что сказал бы об этом Парис? Этот деревянный урод унижает нас, обесценивает, делает нас самих и наши чувства игрушечными. Может, там внутри и нет никого. Просто греки решили поиздеваться над нами, выразить свое презрение.

Я сидела одна, оцепенев от тоски. Не знаю, сколько времени прошло, когда я осознала, что шум внизу затих. Я выглянула в окно и увидела, как расходятся, втаптывая в землю гирлянды, последние гуляки. Мальчик-флейтист обошел вокруг конской ноги, сыграв напоследок несколько нот, и убежал. Площадь опустела, только конь возвышался перед храмом.

Устав от пиров и веселья, троянцы наконец угомонились и крепко уснули. Тишину не нарушал даже лай собак. Мне не спалось. Я достала из шкатулки брошь Менелая и приколола ее на плечо. Я сказала ему, что ношу ее. Наверное, я надеялась этим поступком вызвать Менелая из конского чрева, если он сидит там: вероятно, брошь связана с ним таинственным образом.

После этого я легла в постель, но усталость мешала уснуть. Тяжелые шаги Деифоба приблизились к моей комнате. Он постоял и пошел прочь. Я часто слышала его шаги у своего порога, но он никогда не входил. Он ушел к себе в спальню, и вскоре до меня донеслось его глубокое дыхание — он спал сном младенца. Деифоб никогда не страдал бессонницей. Мысли его были просты, как у трехлетнего ребенка, его не мучили вопросы, которые мешают нам спать по ночам.

Я лежала тихо-тихо, но какая-то сила не давала мне уснуть. Как я поняла позже, это была моя хранительница, которая взялась спасти мне жизнь. Но кто? Афродита? Неужели ей до сих пор есть дело до меня? Или она покинула меня вместе с Парисом? А может, Персефона, моя первая госпожа? Я забыла о ней, но, возможно, она не забыла обо мне. Вдруг я услышала странные звуки: скрип, за ним глухой удар. Отбросив одеяло, я подбежала к окну. На веревке, которая спускалась из-под конского живота, болтались какие-то фигуры — как бусины на ожерелье, но эти бусины перемещались вниз.

Значит, все-таки внутри коня прятались люди. Я свесилась с подоконника и увидела, как первые спрыгнули на землю и крадутся по улице. Они направлялись к воротам.

— Стойте! — закричала я.