Год Ветра

Теперь я была уверена, что в нашей с Ветром квартире нельзя делать ремонт, пусть будет старинный колорит. Ну, если только в ванной. И то, я подумала бы.

Кого волновали мои планы?

Они останутся со мной

Стоял помпезный камин, больше похожий на бутафорию. Над ним в тяжёлой золотой раме висела картина.

Эту картину писала я.

Олег убил Ингу и забрал себе картину. Стоял теперь возле меня и снимал с меня куртку. Его запах разъедал мой нос, его прикосновения причиняли боль, сердце рыдало и колотилось в груди. Папа учил защищаться, но от девчонок и мальчишек, не от здоровых мужиков. Я просто не смогу, я слишком слабая.

Щетина проехалась по моей шее и по шраму.

— А мне нравится, — шепнул и дыхнул в моё ухо, закрытое россыпью мелких цветов на каффе. — Я же таких девочек, как ты покупал, но ни одна не была такой красивой. У тебя волосы, как пепел, и ты такая хрупкая.

Спрашивать куда делись девчонки, которых он покупал, я не хотела. Это жестоко… В любом случае.

Олег на минуту оторвался от меня, но не перестал расстёгивать пуговки на кофточке.

— Ты уникально её нарисовала. Я куплю тебя холсты и краски, у тебя получается.

Мама Инга, увидев эту картину, сказала, что я ей больше не дочь, со мной она общаться не станет. Потому что я рисовала её в чёрном платье, а на нём было около двадцати разных оттенков, и она не поверила, что я так вижу. Такую безвкусицу Инга бы не надела, лоскутные платья нынче не в моде. Обиделась.

По моим щекам текли слёзы. Я смотрела на маму…

— У тебя даже грудь, как у Инги, — оттянув чашечки лифчика вверх, шептал Олег Измайлов. — Ты знала, что я трахал твою похотливую старую мамашу? Сосала она знатно.

Его руки, напоминали чёрствый хлеб, они водили по моим соскам, и мне становилось совсем плохо.

— Мама, — прошептала я, разглядывая портрет.

Акрилом на холсте написана молодая женщина с распущенными светлыми волосами, в платье чёрном по колено, что обтягивало идеальную фигуру. Добрые большие глаза и робкая улыбка. Стояла она, невероятная красавица рядом с дорогой машиной. Я не дописала эту картину. Немного тень у туфелек на каблуках накидала, вроде как земля под ногами.

— Мышонок, как ты пахнешь! — мужчина осыпал меня поцелуями, вставал медленно на колени, гладил своими грязными ручищами мой живот.

— Надо дописать картину.

— Конечно, — шептал Олег и дунул мне в пупок. — Допишем.

Наверное, именно то, что нужно дописать картину, меня оставило в реальности. Как отрекаться от происходящего я уже знала. За это и загремела в психиатрическую клинику, потому что чуть не впала в апатию. Не дали, разговаривали. Врачи — хорошие люди, они почему-то считали, что мы должны быть сильными и бороться со всеми невзгодами. Там в психушке лежала девочка-маугли. Она вот не захотела быть человеком, решила остаться собакой.