Голый завтрак

Странные посетители, видимо, родственники… Один из них вместо очков носит штуковины вроде тех, что ввинчивают себе в глаза ювелиры, когда рассматривают драгоценные камни… Вероятно, спившийся огранщик алмазов… Человек, который угробил Трокмортонский алмаз и был с позором изгнан из отрасли… Все эти ювелиры в сюртуках стоят вокруг Алмаза в ожидании Человека. Погрешность в одну тысячную дюйма полностью уничтожает камень, и им приходится специально выписывать из Амстердама типа, способного выполнить эту работу. И вот он, мертвецки пьяный, входит, пошатываясь, с огромным отбойным молотком и крошит алмаз в пыль.

Я не пытаюсь выяснить, что это за люди… Продавцы наркотиков из Алеппо?.. Торговцы выпоротками из Буэнос-Айреса? Подпольные скупщики алмазов из Йоханнесбурга?.. Работорговцы из Сомали? Уж коллаборационисты-то – по меньшей мере…

Непрерывные сны о джанке: я ищу маковое поле… Самогонщики в черных стетсонах показывают мне дорогу в ближневосточное кафе… У одного из официантов есть выход на югославский опиум…

Покупаю упаковку героина у малайской лесбиянки в теплой белой полушинели с поясом… Краду завернутый в бумажку дозняк в тибетском зале какого-то музея. Она то и дело норовит выкрасть его обратно… Я ищу место, где можно вмазаться…

Решающий момент отнятия наркотиков – это не ранняя стадия болезни в острой форме, а последний шаг из джанковой среды на свободу… Настает кошмарная интерлюдия паники на клеточном уровне, жизнь замирает между двумя способами существования… В этот момент жажда джанка концентрируется в последней всеохватывающей тяге и, похоже, достигает сказочного могущества: обстоятельства складываются так, что джанк сам плывет вам в руки… Вы встречаете забытого старого шмекера, вороватого больничного санитара, выписывающего рецепты лепилу…

Этот Часовой – настоящий франт; поскольку ему нечем заняться, все жалованье он тратит на наряды и трижды в день переодевается перед громадным увеличивающим зеркалом. У него по-латински красивое гладко выбритое лицо с карандашной линией усиков и маленькими черными глазками, невыразительными и жадными, бессмысленными глазками насекомого.

Когда я добираюсь до границы, Часовой выскакивает из своей каситы, на шее у него висит зеркальце в деревянной рамке. Он пытается стащить зеркальце с шеи… Такого еще никогда не было, никто ни разу не достигал границы. Снимая зеркальце, Часовой повредил рамкой гортань… Он потерял голос… Он открывает рот, и виден дергающийся внутри язык. Невыразительное, гладко выбритое молодое лицо и открытый рот с шевелящимся внутри языком невероятно омерзительны. Часовой поднимает руку. Все его тело подергивается в судорожном отрицании. Я подхожу к цепи, протянутой поперек дороги, и снимаю ее с крюка.