Горе господина Гро

Несколько секунд спустя смотреть на Габу стало гораздо приятнее. Черты лица разгладились, взгляд приобрел живость, знахарь даже словно бы помолодел на дюжину-другую лет.

Он с облегчением вздохнул.

— Так вполне можно жить, спасибо. Это надолго?

— Увы, нет. Если бы я мог приносить людям долговременное облегчение, тиснул бы, пожалуй, объявление в газету и принимал пациентов каждую свободную минуту. Работа не то чтобы шибко интересная, но полезная. А скольких бед можно было бы избежать! В частности, этой, — и он указал за окно.

— Значит, все вернется? — Габа стиснул голову руками. — Скоро?

— Довольно скоро. Пара часов легкой жизни вам гарантирована, но вряд ли больше… Кофа, теперь вы понимаете, почему я с самого начала не хотел уничтожать детишек? Как чувствовал, что добром это не кончится.

— Да уж. С другой стороны, а как еще? — спросил я. — Людям, конечно, не позавидуешь. Но разве это не обычное дело — самостоятельно справляться со своим горем? Все так живут.

— Ваша правда, — согласился Джуффин. — А все-таки тут особый случай. Пятьдесят три человека, от природы наделенные незавидной способностью испытывать из ряда вон выходящие душевные муки, все пережили потерю любимых, подавляющее большинство — совсем недавно. Потому, собственно, они и влипли в эту историю. Более того, двадцать три лишились своих близких исключительно по этой причине — их выбрали за особый талант к страданию. Вернуть им их горе? Да хоть сейчас, но, положа руку на сердце, убить их было бы куда милосердней. Вы видели, что творилось с человеком? — он с излишним, на мой взгляд, пафосом ткнул перстом в Габу. — Так имейте в виду, его утрате несколько дюжин лет, а остальным будет еще хуже, на них-то все только что обрушилось.

— Не узнаю вас, — вздохнул я. — С каких это пор вы вдруг стали щадить чужие чувства?

— Так смотря чьи. Удивительно, что я вам все это объясняю, а не наоборот. Уж кто-кто, а вы должны разбираться в людях. И, пожалуй, получше, чем я. В некоторых случаях страдания действительно бывают полезны, поскольку закаляют человека. Но далеко не всякого. И у каждого «не всякого» тоже есть свой предел, после которого речь идет уже не о пользе, а о бессмысленном мучительстве. В таком деле нельзя перегибать палку. Милосердие — рабочий инструмент, владеть которым могущественному человеку совершенно необходимо.

Я, признаться, немного растерялся. Чужое горе, разгуливающее по городу и размышляющее о том, как бы преумножить свою численность, — такое еще более-менее укладывалось в рамки моих представлений о возможном. Но Кеттариец, с видом знатока рассуждающий о милосердии, это как-то чересчур. Разыгрывает он меня, что ли?

— Сами недавно говорили, что одиночество — естественное состояние человека, — наконец сказал я.