Горе господина Гро

Поэтому я послал зов своему приятелю Габе, выяснил, что его дела близятся к завершению, и предложил встретиться в ближайшем трактире — да вот хоть в «Белом Доме» на Большой Королевской, заберу у него официальное заключение о смерти, заодно поболтаем, выпьем по кружке камры, столько лет не виделись толком, это никуда не годится.

Габа согласился. Мне показалось, что без особого энтузиазма; впрочем, возможно, я просто отвлек его в неподходящий момент. Обычно я распознаю такие нюансы Безмолвной речи, но «обычно» не означает «всегда»; да и потом, сейчас мне от него требовался не энтузиазм, а всего лишь согласие встретиться, поэтому — ладно.

О трактире «Белый Дом» следует рассказать отдельно. До сих пор жалею, что его хозяин Тони Край оказался таким непоседой — закрыл процветающее дело всего через дюжину лет и умотал неведомо куда, не оставив после себя ничего кроме воспоминаний — чрезвычайно приятных, надо отдать ему должное.

И ведь, на первый взгляд, ничего особенного, трактир как трактир. Ну да, в отличном месте, выпивка превосходная, зато половину блюд в рот взять невозможно; впрочем, вторую половину мне не раз удавалось разжевать и даже проглотить без особого волевого усилия, а это уже неплохо. Небольшой полутемный зал, в любое время суток освещенный разноцветными фонарями, на стенах географические карты каких-то неведомых и, скорее всего, несуществующих земель. По вечерам в «Белом Доме» играли музыканты, причем репертуар был совершенно непредсказуемый — с кем хозяина угораздило вчера договориться, тот сегодня и выступает: заезжий иррашийский лютнист, девочки из дворцового оркестра или бродячий сельский дудочник — Тони все были по вкусу; как-то раз он даже приволок в трактир настоящего арварохца, который как завел на закате песню о воинских победах своего клана, так и горланил ее до утра, невзирая на жалобы отчаявшихся соседей, поскольку прерывать историю о героях и битвах на середине арварохские законы чести не дозволяют, а петь тихо он, как и все его соотечественники, был физически не способен.

А порой — всякий раз это случалось неожиданно, без предупреждения — в трактире звучало воистину прекрасное пение. Я уж насколько равнодушен к музыке, а и меня, помню, пробирало до дрожи. Причем певицу никто никогда не видел, только слышали голос, льющийся откуда-то сверху, приятный, сильный, глубокий; его обладательница могла бы сделать блестящую оперную карьеру, если бы захотела, но об этом и речи быть не могло. Я-то знал, что так развлекается подружка Тони, юная леди из очень знатной семьи, — потому и пела тайком, не показываясь публике, что родителям о ее похождениях знать не следовало.