Гражданин начальник

Что-то заставило его замолчать, и вовсе не женщина была тому причиной. Обычно они и при посторонних могли обменяться незначащими подробностями. Но сегодня, едва он заговорил об убийстве, возник в памяти настораживающий мохнатый палец Халандовского.

– Тоже верно, – согласился Дубовик, и снова нос его завис над строчками протокола. Нос у Дубовика с годами не только краснел, но наливался какой-то внутренней силой, словно в нем что-то зрело, грозя каждую минуту взорваться не то диковинным цветком, не то уже зрелым плодом. А иногда он казался органом, вышедшим из повиновения и живущим своей таинственной жизнью. Но глаза оставались добры до беспомощности, характер у него тоже сохранился тихий и какой-то сочувствующий. – Итак, я вас внимательно слушаю, – проговорил Дубовик, с почти религиозной смиренностью обратившись к женщине. – Продолжайте, прошу вас.

– Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, – начала женщина слабым голосом. – И вдруг появляется этот самый...

Сложив руки на столе, Пафнутьев сидел, уставившись взглядом в стену, на которой висели отвратительно сработанные отмычки, целая связка кривых, мятых, жеваных гвоздей, которые, тем не менее, в преступных руках работали не хуже родных ключей. Но Пафнутьев не видел отмычек, он опять брел по переулку, всматривался в следы протектора на мокрой земле, щупал свежие доски забора, в который неосторожно врезались мотоциклисты, удирая с места убийства.

«Так, – проговорил он про себя с вялой медлительностью, – постараемся прокрутить еще раз... На заборе должны были остаться ворс и кровь... Допустим, я буду знать группу... А на фига мне группа крови, если нет подозреваемого... Водитель Пахомов... Характеристика с места работы? Можно, но что она даст? Жена... Да, там еще жена... Голдобов со своим сочинским алиби... Колов, который с утра так разволновался, что принялся звонить прокурору и чего-то там лопотать... Скажите, какой впечатлительный... Теперь еще Анцыферов весь издергался... Что он хочет услышать? И что я должен ему сказать? Ладно, разберемся. А на заборе должен остаться ворс от куртки, а на куртке – занозы от свежих досок. И ушиб на левой руке, локте, плече, а может быть, он и коленкой приложился...»

На этом месте мысли Пафнутьева неожиданно прервались – дверь распахнулась, и на пороге возник прокурор – молодой, подтянутый и взволнованный.

– А, ты уже здесь, – проговорил удовлетворенно. – Зайди ко мне. Прямо сейчас. – В голосе Анцыферова звучало нетерпение. – Я жду, – успел сказать он еще до того, как за ним закрылась дверь.

– Во дает мужик! – озадаченно проговорил Дубовик.

– Разберемся, – Пафнутьев со вздохом поднялся, по привычке оглянулся на стол – не оставил ли чего, одернул пиджак.