Гражданин начальник

Пафнутьев передернул плечами, поправляя пиджак, и, решительно перешагнув порог, оказался в длинном кабинете, казавшемся еще длиннее оттого, что от двери к столу тянулась красная ковровая дорожка. Стены были обиты древесными плитами, сработанными на местном мебельном комбинате. Кабинеты всех приличных начальников города были обшиты этими плитами из прессованной стружки, и к кому бы ни явился новый человек, он не мог избавиться от ощущения, что все время оказывается все в том же кабинете, приходил ли в больницу к главврачу, в милицию, в исполком. И Пафнутьев не удержался, хмыкнул про себя, удивившись, что на месте Анцыферова на этот раз сидит Колов – кабинет прокурора был отделан такими же плитами.

Генерал Колов сидел за полированным столом, похоже, собравшись на прием чрезвычайной важности, – столько в нем было блеска и торжественности. Пуговицы форменного кителя зеленого цвета сверкали, обжигая взгляд, значки играли вишневой эмалью и золотом, колодки наград, оправленные в металл и покрытые прозрачной пленкой, придавали генеральскому облику нарядность и недоступность. Впрочем, впечатление парадности было не так уж далеко от истины. Колов шел по жизни как на параде – уверенной, неуязвимой поступью. Короткая стрижка, седоватые волосы, выбритое, отяжелевшее лицо бывшего боксера создавали облик человека волевого, сильного. Даже без кителя каждый сразу бы заподозрил в Колове генерала. А перебитый в юности нос придавал ему некую романтичность, чувствовалось, что этот человек через многое прошел. Пафнутьев знал, что и шутка, и злость генерала рядом, и никогда нельзя заранее знать, что вызовут в нем твои слова – ярость или смех. Впрочем, и ярость в нем держалась недолго, и смех не был столь уж веселым.

– Здравствуйте, Геннадий Борисович! – бодро приветствовал его Пафнутьев, невольно включаясь в торжественность, наполнявшую помещение.

– А, Пафнутьев, – Колов решительно отодвинул в сторону бумаги. – Проходи. Садись. Рад тебя видеть. Как поживаешь? Что привело?

– Дела, Геннадий Борисович.

– Это хорошо. О делах забывать нельзя.

– Да они сами о себе не дают забыть.

– Тоже правильно. Тем и живы. Делами, заботами, хлопотами. Зачем пожаловал?

– Убийство, Геннадий Борисович.

– Это плохо. Рождение – хорошо. Убийство – плохо. Знаю, о чем ты говоришь, что имеешь в виду. Анцыферов звонил. Значит, тебе поручено?

– Одобряю. Молодец Анцыферов. Соображает.

Несмотря на откровенную и наглую лесть, Пафнутьев ощутил в душе теплую волну благодарности. Знал, что ничего не стоят слова Колова, знал, что тот попросту лжет ему в глаза, но ничего не мог поделать – было приятно.

– Спасибо на добром слове, Геннадий Борисович.

– Ха! А я о тебе ничего не сказал. Я Анцышку похвалил, его выбор одобрил.