Я тебя получу

— Прости, пап. Но детство кончилось, хочешь ты этого или нет, но я уже не твоя маленькая дочка.

Ухожу в свою комнату, унося на плечах многотонный груз отцовского разочарования и… крошечный осадок от полуоткровенной беседы. Очень уж сценарий той женщины, его первой любви, перекликается с моим. Она выбрала не папу, а какого-то другого парня, видимо, не такого перспективного, как и я оставила Кирилла ради, что уж — разгильдяя Кнута… А потом вспоминаю его улыбку, наши поцелуи… и крохи сомнений снова испаряются.

Я люблю его и все делаю правильно. Он — другой, я — другая. И сценарий нашей жизни только в наших руках.

Я не хочу расстраивать папу, но что мне делать со своими чувствами? Да, я влюбилась «не в того», но ведь влюбилась не на зло кому-то! Просто так вышло. Он смирится. Рано или поздно это произойдет. И обязательно изменит свое мнение о Паше, когда поймет какой он. Когда увидит, как он ко мне относится.

— Ты снова едешь к нему? — доносится за спиной.

Киваю, заталкивая в сумку косметичку.

— И во сколько вернешься?

— Не знаю. Может, завтра утром.

— Может?! — взвивается.

Оборачиваюсь, раздраженно сверкая глазами.

— Да, может! А может, послезавтра! А еще может, вообще через неделю! Я совершеннолетняя, хватит уже диктовать мне, как жить. Все, устала! — перекидываю через плечо кожаный ремешок. — Не волнуйся, он не продаст меня на органы. Хотел бы — уже́.

— Это не смешно! — багровеет. — Раньше ты никогда так не дерзила. От него нахваталась?

— Раньше все было иначе, а теперь по-другому. Ну все, правда, сколько можно уже, — протискиваюсь мимо отца, но он не дает мне больше и шагу сделать — больно хватает за предплечье:

— Чтобы вернулась не позже двенадцати. Поняла меня?

— А вот это точно уже не смешно, — дергаюсь, но он не отпускает.

— Я сказал — не позже двенадцати. Только попробуй ослушаться!

— И что будет? Снова меня ударишь? А может, вообще посадишь? Ты же всемогущий и с главным судьей на короткой ноге. Да, пап?

Глядя в его зло прищуренные глаза меня осеняет неприятная догадка. И судя по тому, как изменилась интонация его взгляда, он понял, о чем я подумала.

— Только попробуй что-то ему сделать, — шиплю. — Слышишь? Только попробуй!

— Я не позволю связать тебе свою жизнь с этим гопником. Дерьмовым я буду отцом, если закрою глаза на то, что ты творишь.

— Это предупреждение. В двенадцать, Маша. И ни минутой позже.

Резко выдергиваю руку из его хватки и, просунув ноги в незашнуренные кроссовки, громко хлопаю входной дверью.

Признаться, мне страшно, так, что кончики пальцев заледенели. Я знаю, что отец способен на многое. На очень многое… Но сломаться сейчас — это показать, что я уязвима и что можно и дальше продолжать вить из меня веревки. Ставить условия, запрещать, запугивать.