Лягушачий король

Запыхавшиеся, смеющиеся, мы остановились возле какой-то палатки. И там Илья купил мне самую уродливую игрушку, какую только можно вообразить, – тигра в желтую полоску. Из шва на брюхе лез синтепон. Проволочный хвост загибался крендельком. Это был самый дурацкий тигр из всех мною виденных. Мы хохотали над этим мизераблем как безумные, а потом в метро я подарила его компании подвыпивших студентов; они объявили его своим талисманом и унесли в сияющие огнями переулки Москвы.

Какой это был прекрасный вечер!

С тех пор ко мне с легкой руки Ильи привязалось прозвище Тигр-Мыгр.

Где гуляет Тигр-Мыгр?

– Замерзла? – Илья поежился. – По-моему, холодает.

Мне стоило чудовищных усилий удержать на лице улыбку.

– Нет, все отлично. Решаю задачу с «Цехом»… Кое-какие идеи уже есть! Иди домой, я вернусь минут через десять.

– Точно?

– Ага.

– Ну, смотри!

Он поцеловал меня в лоб и скрылся в доме.

Я осталась на ступеньках, бессмысленно упираясь взглядом в закрытую дверь.

«Тигр-Мыгр» оказался ключиком. Илья повернул его в замочной скважине: крышка шкатулки откинулась, и меня, запертую внутри, подняло к свету, подобно маленькой фарфоровой балерине. Я вдыхала воздух, ставший вдруг плотным и сочным, как дынная мякоть.

Словно рассеялся рой злобных мух, круживших возле меня, и я увидела ясно и четко своего мужа – без мельтешащей черной пелены.

Мы знакомы одиннадцать лет. Женаты десять. И все десять лет я знала, что у меня нет друга вернее, чем он.

Почему я вышвырнула в мусорную кучу десять лет нашей жизни после единственного разговора?

Что со мной произошло?

Я дышала полной грудью; мне стало ясно, как чувствует себя человек, с которого спал морок.

В моих ушах тихо звучала музыка, под которую балерина кружилась на своей подставке. Эта музыка играла в парке; под нее мы танцевали, под нее уносили из киоска Тигра-Мыгра.

Я – Тигр-Мыгр. За десять лет не было ни одного случая, когда мой муж обманул бы меня или причинил бы мне боль. Я позволила надеть на меня очки с приклеенными к линзам уродливыми картинками. Таращилась, как последняя дура, и считала, что наконец-то вижу все в истинном свете!

Меня обожгло невыразимым стыдом.

Кто из нас двоих предал другого, так это я.

«Но Люся…» – забормотал слабый голос в свое оправдание. Что Люся, что Люся? – накинулась я на него. – Как ты смеешь прикрываться Люсиной ошибкой!..

Однако ее слова не были ошибкой.

Я подышала на руки: они и впрямь начали замерзать. Каждое мелкое физическое действие теперь возвращало меня к жизни. Я, оказывается, провела целый час где-то в коробке под землей – без воздуха, без света! Самое поразительное, что я засунула саму себя туда добровольно.

«Люся сказала, что слышала разговор».