Имперская мозаика (трилогия)

Стингрей лег на спину и закрыл глаза, пытаясь представить того человека, который давным-давно писал эти строки, чудом сохранившиеся до настоящих дней. Соя продолжала читать:

— Плачет гитара, смеется, танцуя, цыганка.

Пыль вековую по улицам ветер несет.

Вспомни — мы жили, страдали, любили так ярко.

Были ли вместе? Кто верит, тот это поймет.

Лучше удары клыков, боль, лишенья, угрозы,

Злоба врагов и предательство лучших друзей,

Чем боль уколов, что дарит прекрасная роза,

Раня не тело, а сердце колючкой своей.

Я, как тот волк, вновь страдаю и плачу.

Белая роза, коснувшись, зажгла сердце вновь.

Верил я в опыт, клыки и — удачу.

Вдруг, как щенок, растерялся. Быть может, любовь?

Стихотворение кончилось, а Майкл так и не понял, чем оно понравилось женщине. «Может, прав старый Зар и нам действительно пора завести детей? А то у девчонки совсем крыша съедет».

— С тех времен до нас дожили гораздо лучшие стихи, и авторы их известны… — Стингрей пожал плечами.

— Он, наверное, очень ее любил. И мне кажется — так и не признался… — Соя поднялась, отключая книгу и поднимая цветок. — Пойду найду ему место.

Беспричинная печаль, охватившая женщину, отошла, вытесненная красотой подаренного любимым человеком цветка.

— Ну и что тебя так сильно расстраивает? — Арго весело скалился в белоснежной улыбке, казавшейся на фоне черноты его лица светящейся.

— Меня все расстраивает. Мне все не нравится в этой операции! — Софтли с неодобрением посмотрел на товарища. — Мне не нравится, что мы будем заниматься этим дерьмом. Что мы ничего толком не знаем. Что мы полезем Триону в задницу без какого-либо прикрытия.

— Мне тоже кажется, что ты, Гунар, преувеличиваешь… — Спокойный, как всегда, Борен рассматривал сквозь тонированное боковое стекло десантного гравитолета стремительно проносящееся каменистое плато. Красноватый цвет камней и песка, причудливые расцветки редких, малорослых растений и длинные тени от низкого багрового светила делали пейзаж фантастическим.

— Может, я и преувеличиваю. Но у меня крайне неприятные предчувствия — вплоть до медвежьей болезни от этого задания.

— Не замечал я за тобой такого раньше! — Гурянин даже оторвался от иллюминатора, удивленно уставившись на своего командира. — Это твое последнее дело. Вот, наверное, нервы и разгулялись. Расслабься. Скоро будешь сидеть в «Зинзане», пялиться в камин и, лакая грог, вспоминать славные денечки, которых боишься сейчас.

— Господа. — Голос автопилота был учтив и лишен эмоций. — Мы прибыли на базу Омега восемь Специального Боевого Отдела. Вас встречает сержант Агадт Лдодг. Удачной работы.

Грузное тело двадцатиместного гравитолета, подняв красную пыль при посадке, замерло, словно огромная личинка неведомого насекомого.