Имперская мозаика (трилогия)

Вдали, уже едва различимые, быстро удалялись два десятка всадников на боевых анах.

— Эй, Джонс, ты цел? — быстро оценив ситуацию, поинтересовался Челтон.

— Так точно, сэр! — бодро отозвался в наушниках голос капрала.

— Давай-ка одного бойца на «Сингл-Хавке» за группой всадников, уходящей на север.

— Не суетись, друг. — Челтон опустил ладонь на закаменевшее плечо токса. — Ты не догонишь их так быстро, как можем сделать мы, а нам, чтобы отправиться в погоню, надо сначала раненым помочь. Свои глаза мы за ними уже пустили А теперь пойдем. У нас нет причины бегать пешком за конными. Обещаю, друг, они не уйдут далеко.

Последний раз такой жестокий похмельный синдром накрывал Мердока на Леде, когда он потерял смысл жизни и нализался совершенно по-свинячьи. Правда, тогда он был захвачен пиратами и волею судьбы очутился на принадлежащей им планете с деньгами, но, как ему тогда казалось, без дела и без будущего. Сейчас Амос был при деле и на своем собственном корабле. Черт его дернул поддаться на предложение Хайеса раскупорить бутылку текилы, чтобы всем найти примирение. Примирения Мердок не помнил, но следом за первой пошла вторая бутылка, а уж раз открыли вторую, почему бы не повторить. Ведь, как известно, — Бог троицу любит. Чем все это кончилось, пилот не помнил, как ни пытался копаться в своей памяти. Но друг друга они не перерезали, и это уже было хорошим началом сегодняшнего дня. Не в состоянии даже полностью распрямиться и поднять голову, Амос, сгорбившись, вошел на капитанский мостик, без удивления заметив, что здесь нет никого, кроме пассажира-гурянина. Тот сидел в одном из кресел и молча смотрел на центральный экран. Пройдя к встроенной в стену рубки панели с напитками, Мердок получил стаканчик с двойным эспрессо. Обжигаясь и едва различимо ругаясь, пилот все так же молча уселся в одно из пустующих кресел.

— Простите меня, Амос, но я так и не смог понять, как вы на самом деле относитесь к Дикаеву? — дождавшись, когда Мердок сделает несколько глотков, поинтересовался гурянин. — Вчера, когда все пили здесь текилу, вы не сказали о нем ничего хорошего.

— Да нет. Я вовсе не держу зла на командора Дикаева. Все мы не ангелы. И у каждого из нас есть свой скелет в шкафу. А командор, облеченный властью казнить или миловать, виден всем, в отличие от обычного разумянина. И каждый его поступок, который для простого смертного остался бы безнаказанным и незаметным, для командора становится штрихом в портрете.

— Вы становитесь философом после бурной вечеринки, — усмехнулся гурянин. — Просто мне вчера показалось, что у вас есть какие-то затаенные личные обиды на Дикаева. Наверно, я ошибся.

— Такое бывает. Вы ведь не психоаналитик. Не могу сказать, что Дик для меня белый и пушистый со всех сторон.