Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Дверь в ректорат была массивной, из черного дуба, инкрустированного серебряными рунами сдерживания. Я толкнул ее без стука.

Тишина внутри была гулкой, тяжелой, как перед грозой.

Кабинет ректора Фриды Иннокентьевны Упыревой напоминал не столько рабочее место, сколько зал суда инквизиции. Огромное помещение с высокими витражными окнами, отбрасывающими на паркет разноцветные, но почему-то мрачные блики. За массивным ониксовым столом восседала сама Упырева. Ее лицо, всегда бледное, с острыми скулами и темными, слишком глубокими глазами, было непроницаемой маской.

Она не выглядела ни злой, ни возмущенной. Скорее… наблюдающей. Как ученый за редким, опасным экземпляром.

А вокруг — они. Преподаватели. Цвет академической магии Москвы. Лица, которые я видел в сети, когда смотрел, кто там нам будет вбивать науку в академии.

Декан Ликанский, его волчьи желтые глаза полны холодной ненависти. Магистр Перевертышева, ее теневая аура колыхалась, как зловещий плащ. Мастер боевых чар, светлый Громов, сжимавший кулаки так, что даже костяшки побелели. И другие. Десяток пар глаз, впившихся в меня, как кинжалы.

Возмущение висело в воздухе плотным, удушающим туманом.

— Раздоров, — голос Громова прозвучал как удар молота по наковальне. Он шагнул вперед, его массивная фигура заслонила часть окна. — Вы понимаете, что вы натворили? Вы осознаете масштаб⁈

— Я защищал своих, — мой голос прозвучал ровно, спокойно, контрастируя с его гневом. Пустошь внутри дремала, но была настороже. — Они напали первыми. Десять на двоих. Без предупреждения. Без чести.

— Защищал⁈ — взвизгнула Гамаюновна. Ее светлая аура засияла так ярко, что стало больно глазам.

— Вы устроили кровавую бойню! Вызвали войну между родами прямо у наших ворот! Вы… вы монстр!

— Их дети лежат кусками на площади! — прогремел старший Ликанский. — Их кровь вопиет о мести! Вы подписали смертный приговор не только себе, но и своему роду! Город станет полем боя!

— Исключение! — выкрикнул кто-то сбоку. — Немедленное и позорное! Пусть его судит Императорский Совет Благородных!

— Исключение? — усмехнулся я. Холодная ярость начала шевелиться где-то глубоко. — За то, что не дал растерзать своих друзей? За то, что ответил на силу силой? По-вашему, я должен был стоять и смотреть? Или вежливо попросить их перестать?

— Вы должны были применить адекватную силу! — рявкнул Громов.

— Обезвредить! Остановить! А не… не стирать их с лица земли! Ваши методы — это методы мясника! Твари из Пустоши!

Слова били, как плети. «Монстр». «Мясник». «Тварь». Они не ранили. Они лишь раздражали. Разжигали тот холодный огонь внутри. Я видел их страх. Их беспомощную ярость перед тем, что я принес из Того Места. Они не понимали. Они боялись понять.