Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Я был готов к новой драке, но не к тому, что он порывисто обнимет меня, крепко прижав к груди.

— Через что же ты прошел, сын, что тебя так искорежило? — чуть срывающимся голосом спросил он.

— Через все, отец. Через самые страшные и потаенные места Нави, через Сердце Пустоши, через боль разбитой на осколки души и истерзанного тела. Но так было надо.

— Пойдем в мой кабинет, я желаю знать все о том, что с тобой произошло. Ну, и о том, кто такие твои гости.

— Расскажу, много времени это не займет, — кивнул я.

Кабинет отца всегда пахнул властью. Дубовые панели, пропитанные вековой магией и дымом дорогого трубочного табака.

Тяжелые фолианты в кожаных переплетах, хранящие не столько знания, сколько секреты. И сам он — Григорий Васильевич Раздоров — восседал за массивным столом, как гора, покрытая снегом после схода лавины. Уязвленная, но не сокрушенная. Оказавшись в стенах своего места силы, он вновь сменил роль встревоженного отца на отстраненность главы рода.

Его желтые глаза, наши фамильные «солнечные клейма», изучали меня не с привычной снисходительностью или яростью, а с холодным, настороженным интересом. Впрочем, его цвет глаз постоянно менялся — магия и на них наложила свой отпечаток.

На столе между нами дымились две фарфоровые чашки с крепким, черным как деготь, чаем. Ритуал мира. Или перемирия.

— Итак, — его голос был глухим, лишенным прежней неоспоримой властности. Он все еще ощущал ледяной ожог моего Серого Льда в костях. — Ты вернулся. Не с пустыми руками и не с пустой душой. Расскажи. С самого начала. Что произошло в этой Пустоши, что затянула в себя моего сына, а выплюнула… столь сильного воина?

Я взял свою чашку. Горячий фарфор не мог согреть пальцы, привыкшие к холоду Нави.

И начал. Голос мой звучал ровно, без пафоса, почти монотонно — как я читал бы доклад о количестве мебели в нашем поместье. Но каждое слово моей речи было выстрадано.

Я рассказал, как шел по Пустоши, отбиваясь от бесчисленных монстров, о том, как находил истерзанные тела в незнакомой форме. Как потом обнаружил практически полностью уничтоженный отряд Вивиан. И бесстрастно описал, как их пожирали стражи Сердца.

О том, как наши магии — её темная и моя серая — странным образом дополняли друг друга в бою, создавая хрупкий щит.

О том, как мы увидели само Сердце — не место, а Сущность. Дыру в ткани мира. И о том, как едва вырвались, когда оно нас атаковало, уничтожая саму реальность. И о том, что, даже ударив совместно, объединив наши силы, мы не смогли хотя бы поцарапать его.

— Мы вышли… не там, где я вошел. Отсюда и моя задержка, — продолжал я, видя, как в глазах отца мелькает понимание. — Пустошь выплюнула нас на юге. В Нормандской Империи. На землях, где Вивиан… была герцогиней. И где её ждал не любящий дядя и сестра, а петля.