Инферно Габриеля

 — Ты из тех редких женщин, которые в любом наряде выглядят обворожительно.

Джулия отложила костыли и с удовольствием провела рукой по ночной рубашке:

— Спасибо, что съездил к отцу за моим чемоданом.

— Не будем о таких пустяках. — Габриель протянул руку и помог ей забраться в кровать. Он поцеловал ее и только потом заметил, что Джулия так и не сняла шарфик Грейс. Габриель потянул шарфик за один конец. — Почему ты не сняла его?

— Не хочу, чтобы ты глядел на мой шрам, — сказала она, опуская глаза.

— Не надо его прятать.

— Зачем тебе видеть это уродство?

Габриель посмотрел ей прямо в глаза, затем протянул руку и осторожно развязал шарфик. От взгляда Габриеля ее шея покрылась гусиной кожей. Габриель бережно переложил шарфик на ночной столик и стал целовать ее шрам.

— Джулианна, у каждого из нас есть свои шрамы. Просто мои скрыты внутри.

— Лучше бы их у нас не было, — прошептала она. — Жаль, я не пришла в твою жизнь без единого шрама.

Габриель печально вздохнул:

— Тебе нравится живопись Караваджо?

— Очень. Больше всего я люблю его «Принесение в жертву Исаака».

— А мне всегда нравилось «Уверение Фомы». У Ричарда в кабинете есть репродукция. Сегодня я смотрел на нее.

— Эта картина… странная она какая-то.

— Ты права. Воскресший Иисус является Фоме, а тому нужно вложить перст в рану Спасителя, чтобы удостовериться. Какой глубокий смысл.

Джулия не впервые слышала о глубоком смысле этой картины, но ни раньше, ни сейчас не могла его постичь. Спорить с Габриелем ей не хотелось, и она просто промолчала.

— Если ты будешь ждать, пока исчезнет твой шрам, то можешь прождать всю жизнь. Шрамы никогда не исчезают бесследно. Это я понял, глядя на картину Караваджо. Шрамы могут зажить, и мы можем забыть о них на некоторое время. Но они не исчезают бесследно. Даже Иисус не смог избавиться от шрамов, — добавил он. — Если бы я понял это лет десять назад, то многое было бы по-другому. Я бы не доставлял огорчения ни Грейс, ни всем остальным. Если бы эгоизм не застилал мне глаза в этом году, я бы не посмел так обращаться с тобой в сентябре и октябре. — Он прокашлялся. — Я только надеюсь, что ты простишь мне шрамы, которые я оставил в твоей душе. Их много.

Джулия крепко обняла его и поцеловала:

— Я давно простила тебя, и не только за эти шрамы. Давай не будем больше говорить о них.

Некоторое время они лежали молча, потом Габриель все же решился спросить, как прошла ее встреча с отцом.

— Он плакал, — смущенно ответила Джулия.

Габриель едва не подавился. «Том Митчелл плакал? Не верю».

Габриель откинул ей волосы, чтобы лучше видеть ее лицо.

— Я рада, что поехала с ним на обед. Я наконец смогла сказать ему все. А он слушал. Возможно, впервые в жизни он прислушивался к тому, что говорит ему дочь.