Избранное (ЛП)

Температура на термометре установилась на нужном значении; ярко пылал огонь, дышала жаром масляная печь, гудел электрический калорифер. Вскоре, оторвавшись от работы, он снова попытался прощупать ее пульс.

- Никаких признаков возвращения жизни, - сказал он, - я сделал все, что мог. Я больше ничего не могу сделать, чтобы вернуть ее к жизни.

Когда он произнес эти слова, интерес непревзойденного хирурга разом исчез, он тяжело вздохнул, пожал плечами, поднялся на ноги и вытер лицо. И вдруг снова воодушевился.

- Граммофон! - произнес он. - Речевой центр, рядом с которым находится рана, почти не пострадал. Боже мой, какая прекрасная возможность! Она прекрасно прислуживала мне, когда была жива, она может оказать мне услугу, будучи мертвой. Я могу простимулировать нервы двигательного центра вторым аккумулятором. Сегодня мы можем стать свидетелями еще одного чуда.

Ужас и растерянность охватили меня.

- Нет, нет, не надо! - сказал я. - Это ужасно: она уже умерла. Если вы собираетесь сделать то, что говорите, я лучше уйду.

- Но у меня есть все условия, о которых я давно мечтал, - сказал он. - И я просто не могу отпустить вас. Вы должны быть свидетелем. Мне нужен свидетель, обычный человек, и вряд ли во всем королевстве найдется хирург или физиолог, который не пожертвовал бы глазом или ухом, чтобы оказаться сейчас на вашем месте. Она мертва. Клянусь честью, в этом есть особое величие, чтобы, будучи мертвым, тем самым помочь живым.

Ужас и интерес жестоко боролись во мне.

- Если все обстоит именно так, как вы говорите, - сказал я, - то я согласен.

- Да! Именно так! - воскликнул Хортон. - Помогите мне положить ее на стол с граммофоном. Подушку тоже; мне будет гораздо проще работать с ее головой, когда она приподнята.

Он повернулся к своему аппарату и лампе рядом с ним, нашел в ее свете то, что искал, и вставил иглу граммофона в неровное отверстие в черепе.

В течение нескольких минут, пока он возился там, стояла тишина, а затем, совершенно неожиданно, четкий, ясный, обычный человеческий голос, голос миссис Габриэль, раздался из трубы. "Да, я всегда говорила, что поквитаюсь с ним", - говорил этот голос. - "Он использовал меня как боксерскую грушу, он бил меня, когда приходил домой пьяным, и часто лицо мое было в черных и синих отметинах от его побоев. Взамен я окрашу его в красное".

Далее запись оказалась испорченной; вместо четко произносимых слов из трубы доносился какой-то шум. Мало-помалу он становился более внятным, и мы услышали нечто вроде страшного отвратительного смеха. Кроме него больше ничего не было слышно.

- Наверное, игла попала в какую-то колею, - сказал Хортон. - Должно быть, она много смеялась про себя.

В течение довольно длительного времени мы не слышали ничего, кроме все тех же повторяемых слов, и все того же ужасного смеха.