Моя (чужая) жена

Губы мамы начинают дрожать, она подсаживается с другой стороны, берет меня за руку и с чувством выдает:

— Доченька, прости нас, пожалуйста!

Мои брови взлетают чуть ли не до уровня роста волос. Я многое ожидала услышать, но точно не это.

— Я… — громко сглатываю.

— Мы очень перед тобой виноваты, родная, ­— жалобно тянет мама. — Прости, что не поверили, что так отреагировали. Ну как нам было сразу поверить в то, что Маша на такое способна?! Мы решили, что это какая-то глупая, дурная шутка. Или что ты перепутала ее с кем-то другим.

— Мама! — восклицаю я. — Разве я стала бы обвинять Машу, если бы не была уверена? Ты думаешь, мне было легко, что ли? Да я места себе не находила, когда их увидела. Из меня будто часть души вырвали без наркоза! Конечно, я тоже хотела верить в чудо. Что вот-вот проснусь, а это все лишь страшный сон!

И только спустя пару секунд до меня наконец доходит: они что, мне верят?

С сомнением смотрю на отца, снова на маму.

— Вы мне верите? — недоверчиво спрашиваю.

Я думала, они будут отстаивать Машу с пеной у рта, обвинять во всем меня, Игоря. Да кого угодно, только не сестру. Может, даже попросят отдать Маше Игоря, раз уж такое дело.

Сижу и лишь оторопело хлопаю ресницами, все никак не могу поверить в происходящее.

— Верим, дочка, — кладет руку мне на плечо папа. — Мы поговорили и с Машей, и с Игорем. Машу пришлось поискать, она не брала трубку и только вчера вышла на связь. Мы не хотели усугублять ситуацию, пока не поговорим с каждым. Хотели разобраться во всем."

"Он морщится, трясет головой и отворачивается. Я успеваю заметить, как увлажняются его глаза, и он глухо произносит:

— Это мы виноваты, Катюш. Это все мы.

— В смысле? Не вы ведь подкладывали Машу под Игоря, — повышаю тон я и стихаю, замечая, как поджимает губы мама.

Она тяжело вздыхает, сводит брови к переносице.

— Нет, мы виноваты. Это мы не заметили, какой стала Маша. Мы недоглядели. Все ей разрешали, верили безоговорочно, продолжали считать ее нашей маленькой девочкой, и вот…

Мама всхлипывает, опуская голову.

— Мам… — Я сжимаю ее руку своей ладонью.

— Ты нас простишь, дочка? — Мама вскидывает на меня полный надежды и слез взгляд. — Если не захочешь, мы поймем. Мы сами, считай, своими руками тебя выпроводили. Попросили уйти в тот момент, когда ты нуждалась в нас больше всего. Не были рядом, не поддержали. Мне так жаль, моя девочка…

И такая у мамы тоска в голосе, такое отчаяние, что я не выдерживаю, всхлипываю, ощущая, как по щекам бегут соленые слезы.

— Мамочка, — бросаюсь в ее объятия и даю волю слезам.

Чувствую, как сзади меня обнимает отец, и впервые за долгое время чувствую невероятное облегчение. Они со мной, они мне верят! Пусть с опозданием, но признали свою ошибку. Разве я могу их не простить? Они ведь мои родители, в конце-то концов.