Развод и девичья фамилия

Каждый раз отъезд киллеров на заранее приготовленной машине повергает «органы» в растерянность и шок. Введение в городе плана «Перехват» не дает никаких результатов – «ясный перец», как сказал бы Тим.

Конечно, было бы намного лучше, если бы киллеры не уезжали на машине, а уходили пешком, предварительно намазав подошвы черной краской, чтобы следы были лучше видны, и служебно-розыскная собака особенно не затруднялась, но, насколько известно Сергею, ни один киллер пока не проявил подобного благородства.

Контрольного выстрела Костику не делали. Ему выстрелили в сердце. Почему-то Сергей был уверен, что убийца подходил к нему, чтобы проверить, умер он или еще нет, и шевелил обмякшее тело носком ботинка и, может быть, даже наклонялся, чтобы посмотреть в стекленеющие, непонимающие страшные глаза.

У Костика не было охраны – он никого и ничего не боялся, даже ревнивых мужей, с которыми время от времени у него случались «неприятные стычки». Однажды – еще до их развода – он пришел к Кире с подбитым глазом и сочащимися кровью и сукровицей костяшками пальцев. Муж очередной пассии оказался энергичным, а слой цивилизации, покрывающий этого самого мужа, оказался слишком тонким. Кира хохотала, сердилась и заливала пальцы шефа зеленкой, а Сергей злился и… завидовал – он никогда в жизни ни из-за кого ни с кем не дрался и очень сомневался, что вообще на это способен.

Бревно бесчувственное.

Если бы Костик угрожал кому-нибудь разоблачением через свой журнал, Кира, скорее всего, об этом бы знала. Или он только собирался ей сказать и именно за этим приехал? О том, что он собирается к ней, знали несколько человек в редакции – значит, кто-то из них? Значит, кому-то из них Костик угрожал разоблачением?

Да нет. Это какая-то чушь."

"От того, что солнце грело щеку, и еще от того, что машина совсем не ехала, Сергею очень хотелось спать. Прошлую ночь он почти не спал – караулил Киру, думал о Костике и страдал от того, что она спит, а он обнимает ее, как обнимал всегда, все пятнадцать лет, а вот теперь ничего нельзя.

Нельзя, потому что он – бывший муж. Никто. Чужой человек.

Это он-то чужой человек?!!

Когда она была беременна, ее рвало все девять месяцев так, что она даже гулять не ходила, и, прибегая с работы, он наскоро ел – она в это время дышала в окно, потому что не могла слышать запаха еды, – а потом сидел с ней, держал ей голову, умывал, утешал и вел на улицу. С ним ее почему-то меньше рвало, и они гуляли по три часа. А теперь он – чужой человек?!

Когда Тим родился, они по очереди держали его на руках – полночи он, полночи она. Она – до трех часов, он – до шести. Утром приходили мамы, его или ее, и Кира спала, а он уходил на работу и засыпал за столом, и просыпался, когда голова падала и стукалась лбом о столешницу.