Король медвежатников

Уже после первой ночи, проведенной в обществе наложниц, д\'Эсте понял, что желание графа Джулио Мазарина принять магометанскую веру не выглядело таким уж кощунственным.

Епископ Марк находился в соседней каюте. Ослепнув, он никого к себе не допускал и большую часть пути страстно молился. На палубу иерарх поднимался в сопровождении личного оруженосца, и то исключительно глубокой ночью, когда почти все крепко спали. У каждого, кто случайно встречал глаза епископа, устремленные в вечность, невольно в душе скользким неприятным гадом ворошился нешуточный страх.

Рыцарь посмотрел на Зульфию.

В каюте было жарко, и девушка, едва прикрывшись простыней, тихо спала. С тонкими восточными чертами, с подведенными бровями, она казалась воплощением добродетелей. Если невинность и существовала, то она должна была выглядеть именно так. Через смуглую кожу пробивался румянец, что делало наложницу еще краше. Он едва удержался от соблазна стянуть с Зульфии простыню. Отказа бы не последовало. Женщина воспринимала д\'Эсте как своего господина и отдавалась по малейшему его желанию. Не далее как вчера ночью он пристроился к ней и, воспаленный близостью молодого и жаркого тела, вошел в нее безо всякого усилия. Женщина совсем не удивилась этому вторжению и, не размыкая глаз, принялась совершать вращательные движения бедрами, доставляя тем самым ему еще большее наслаждение.

Рыцарь д\'Эсте подошел поближе и слегка приподнял покрывало, обнажив великолепную грудь женщины. А хороша! Конечно, прелюбодеяние очень большой грех, а если совокупление произошло с женщиной чуждой веры, то он тяжек вдвойне. Но справиться с чувствами д\'Эсте не мог. «Ничего, господь милостив, — рассуждал он, — для прощения придется слезно покаяться, поразбивать лоб в многочасовых молитвах, а может быть, сделать какое-нибудь крупное пожертвование во благо католической церкви».

Рыцарь д\'Эсте был не безгрешен и, уподобившись покойному графу, едва ли не в каждом поселении, где они устраивались на ночлег, разбивал женские сердца. Но ни одна из этих женщин ни в какое сравнение не шла с этой, которая, казалось, была создана для сплошного вожделения.

Рыцарь задержал взгляд на красивой груди Зульфии. Аккуратной, в меру выпуклой, совсем еще девичьей, полной живительных соков.

Нога девушки как бы невзначай согнулась, обнажилось гладкое бедро. Ее кожа напоминала итальянский мрамор, из которого скульпторы античности высекали свои скульптуры. Может быть, Зульфия живое воплощение уже давно канувшей в небытие плоти?

Сейчас поза наложницы была еще более соблазнительна: ноги выглядели необыкновенно длинными, почти уходящими в бесконечность, а раздвинутые бедра с открывшимся лоном — едва ли не центром мироздания.