Ледяное озеро

Господи, что такого в этой реплике, вызвавшее у бабушки подобное выражение лица? Неужели по прошествии двадцати лет она все так же остро скорбела о погибшем сыне? Да, все они знали, что он был у нее самым любимым; вероятно, ей никогда от этого не оправиться.

Позднее, когда Утрата, зевая, отправилась спать, Аликс и Эдвин наконец-то смогли остаться наедине. Дедушка находился в своем кабинете, бабушка у себя наверху, тетя Труди пошла выгулять на ночь собак. По молчаливому согласию брат и сестра, не сговариваясь двинулись в бильярдную — их давнее пристанище, любимое место, не в последнюю очередь потому, что за сидящими в этой комнате было трудно подсматривать и подслушивать, ведь она располагалась рядом с кабинетом и имела одну дверь. Впрочем, как заметил Эдвин, для шпионства Липп, повсюду совавшей свой нос, не возникало преград; там, где в дело замешана она, нельзя быть уверенным ни в чем.

Аликс достаточно времени провела в свете, чтобы понимать: Липп не стали бы терпеть ни в одном нормальном доме.

— Другие люди не позволяют, чтобы за ними шпионили их собственные слуги, — сказала она Эдвину, пока тот натирал мелом кий для нее.

— Другие люди не держали быть Липп в качестве горничной. В какое чудовище она превратилась!

— Бабушкины глаза, уши и ноги.

В бильярдной было мирно, уютно и спокойно. Такое настроение создавалось благодаря обитым кожей глубоким креслам и диванам, гравюрам и картам, висевшим на обшитых дубовыми панелями стенах, мягкому ковру под ногами, приглушенному освещению и зеленому сукну стола под висящей над ним лампой.

И голоса их звучали мирно, приглушенно, под стать обстановке. По ту сторону завешанных портьерами окон простирался безмолвный заснеженный мир, освещаемый лишь серебряным серпом луны и холодным блеском зимних звезд, тишина было абсолютной. Здесь же слышалось уютное потрескивание огня в камине и пощелкивание костяных шаров.

— Бабушка ненавидит Утрату, — после долгого молчания промолвила Аликс. — Ты никогда не говорил мне об этом.

— Когда находишься тут большую часть времени, то не замечаешь. Должен признать, я был огорошен тем, как она обошлась с Утратой сегодня вечером.

— С ней она обходится гораздо хуже, чем когда-то со мной. Нам надо что-то делать. Плохо для Утраты находиться в фокусе такой сильной неприязни, она вырастет сломленной или с деформированным характером, если это продолжится.

— Утрата крепче, чем ты думаешь; по крайней мере, такое она производит впечатление. Она выработала что-то вроде защитного панциря. Что ж, ничего иного и не остается в данной ситуации, правда? Слава Богу, что существуют школы-интернаты, — вот все, что можно сказать.

— Представить невозможно, что кто-то станет их хвалить.

Эдвин взял кий и наклонился над зеленой поверхностью стола.