Лётчик

 — Пойдём на воздух, что-то ты бледно выглядишь…

А на что я рассчитывал? Что он меня на руки подхватит, уверовав сразу и окончательно в моё пророчество? Разбежался! Как бы меня, дурака, в сумасшедший дом после таких пророчеств не отправили. И ведь могут. Из благих побуждений забеспокоится Вознесенский о моём здравом смысле и настучит кому нужно. И сунут мои белые рученьки в белый же накрахмаленный халатик. И рукава на спине узелком завяжут.

Куда ни кинь, всюду клин. Или задница, проще говоря.

— Пойдём, — поднялся, покряхтывая, и кое-как распрямился. — Ты, это, не говори никому о моих чудачествах.

— Да что я, не понимаю, что ли? Ты только держи эти свои откровения при себе, ладно?

— А мы с тобой сегодня по городу погуляем, в театр сходим. Давно мы с тобой в театр не ходили, со столицы ещё. А здесь театр, говорят, вполне даже ничего. И актёрки там… м-м-м… какие. В ресторане можно ещё посидеть, душу отвести. Как ты насчёт души?

— Насчёт душу отвести я не против. И насчёт театра только за.

— Вот и ладно, вот и хорошо. Пошли потихоньку на солнышко, погреешься, подышишь.

— И головку напечёт, солнечный удар хватит, — поддразнил я своего товарища.

И впрямь, что-то он вокруг меня словно наседка квохчет. Но приятна такая дружеская забота, душу греет, и на сердце легче становится.

— Да, голова это твоё больное место. А ты фуражечку надень. Где она у тебя?

Заглянул Андрей в кабину «Фармана», подтянулся, схватил фуражку, протянул мне в руки. Я её по старой, ещё с того времени привычке на ручку повесил, когда в кресло уселся.

Вышли под палящее солнце, остановились. В тени-то лучше было.

— Ну, что, полегчало?

— Полегчало, полегчало. Пошли, пообедаем, а?

Что-то очень сильно мне есть захотелось. Прямо-таки на жор пробило. Если срочно что-нибудь в желудок не закину, сдохну. До обеда же ещё дойти нужно да в столовой подождать. А терпеть уже никаких сил нет.

Развернулся, в несколько быстрых шагов вернулся к хозяйственному закутку механиков, убрал в сторону чайник со стаканами, откинул крышку ящика, заменявшего стол. Угадал, вот и хлеб, вот и вчерашнее, завёрнутое в чистую тряпицу сало. Не обидятся на меня, я так думаю, если чуток отрежу. Отпластал себе лежащим тут же ножичком неплохой кусок, шлёпнул его на хлеб, вцепился зубами, потянул категорически не желающий перекусываться шматок, придерживая остальное пальцами, кое-как отгрыз его и чуток разжевал. Проглотил, тут же цапнул следующий кус, зажмурил глаза от удовольствия, даже тихонько заурчал от наслаждения. И в животе как-то сразу легче стало, и в голове прояснилось. Чётко понял, что нечего горевать над будущими потрясениями, жить нужно, просто жить. А там что-нибудь и придумается. А не придумается, значит — так надо.