Лист на ветру

По углам хлева задувало с заунывным пронзительным свистом, от которого у него тоскливо сводило зубы. На нем по-прежнему был его шелковый шарф; он соскользнул за пазуху, когда на него напали те бандиты в форте. Теперь он cмог его оттуда выудить, и обмотать вокруг шеи, если не для тепла, то хотя бы для уюта.

Сам он то и дело приносил Долли завтрак в постель.

Она просыпалась медленно и лениво, и он любил ее манеру откидывать с лица спутанные черные кудри, и глядеть сквозь них глазками-щелочками, мигая от света, как маленький, сладкий кротик. Тогда он ее усаживал, и ставил поднос на столик рядом с ней, а потом скидывал с себя одежду, и тоже забирался в постель, и льнул всем телом к ее нежной, теплой коже.

Иногда он сползал в постели пониже, и она, как бы совсем этого не замечая, попивала чай, или намазывала на тост мармелад, пока он зарывался под одеяло, и прокладывал себе дорогу сквозь хлопчатые слои простыней и ночнушки.

Он любил ее запах всегда, но особенно, когда занимался с нею любовью накануне, всю ночь напролет, и она еще сохраняла между ног его собственный крепкий, мускусный запах.

Разбередив в памяти воспоминания, он немного воодушевился, но уже следующая мысль — о том, что, возможно, он никогда ее больше не увидит — сразу его охладила.

Тем не менее, продолжая думать о Долли, он автоматически сунул руку в карман, и сильно встревожился, не найдя там камня. Он похлопал себя по бедру, и ему не удалось найти там небольшую, жесткую выпуклость сапфира. Не мог же он засунуть его в другой карман, по ошибке?

Он торопливо обшарил карманы, забравшись в них обеими руками как можно глубже… Нет, не камень — но что-то было в его правом кармане. Что-то мучнистое, почти жирное… что за черт?

Он сжал пальцы горстью, и вытащил их из кармана, вглядываясь в них изо всех сил, но было слишком темно, чтобы увидеть больше, чем их расплывчатый контур, не говоря уж о том, что в них осталось. Осторожно потер пальцами друг об друга, и почувствовал на них что-то вроде густой копоти, которая обычно скапливается внутри печной трубы.

— Иисус, — прошептал он, и поднес пальцы к носу. От них исходил резкий запах горения. Но только не нефти, не керосина… однако запах горения был настолько интенсивным, что казалось, он мог бы попробовать его кончиком языка.

Как будто что-то вулканическое.

Господь Всемогущий, какие силы могли расплавить камень, и оставить в живых человека, который нес его на себе?

Что-то вроде того, с чем он встретился среди стоячих камней, вот на что это было похоже.

До сих пор с ним все было в порядке, и особого страха он не испытывал, но теперь… он сглотнул, и сел снова, очень спокойно.

— Теперь попробую прилечь, и заснуть, — прошептал он собственным, обтянутым брюками коленкам.