Ловушка. Форс-мажор

– Элитное подразделение дармоедов, – уточнил Коломиец.

– Ой, а сам-то давно ли перестал быть таким, господин пенсионер? – обиделся Зырянов. – Еще и цацку на уход получил. И ведь взял, не побрезговал.

– А знаешь, Женька, за что в екатерининские времена старому пердуну, генералу Пашкову дали орден Святого Андрея Первозванного? Тогда весь двор тоже все судачил да удивлялся: а за что, собственно? А в канцелярии пояснили: это ему за службу по морскому ведомству. Ибо десять лет этот страдавший запорами старик не сходил с «судна».

Народ дружно расхохотался. Разгоравшийся было пожар мгновенно погасили.

– Слышь, Жень, если что, я знаю, у нас в Управлении есть вакансии контролеров ПТП. Она девчонка с мозгами, так что для старта вполне неплохой вариант.

– Ладно, поспрашаю. Но сам знаешь, к вам устраиваться – не меньший геморрой, чем у генерала Пашкова. Если карма хоть немного да отягощена – дохлый номер.

– И все-таки попробуй при случае.

– Я ж сказал, Василич, постараюсь… Нет, а ведь точно запала ему девка, ой как запала. Седина в бороду…

– Ладно, Женька, хорош. Лучше наливай, – проворчал Коломиец.

 – Доживешь до наших седин, вот тогда и посмотрим на твою западалку… Ну что? Давайте-ка, мужики, выпьем за то, чтобы количество погружений всегда равнялось количеству всплытий.

– Принимается. Поехали…

И они посидели. А потом посидели еще. А потом еще. А потом прошло навскидку где-то годика полтора. И вдруг…

Рядовой кабинет в далеко не рядовом Управлении «Р». На окнах жалюзи в серой копоти, которые однажды полузакрыли и с тех пор, похоже, больше не пытались шевелить.

Из мебели наиболее выделяется стол времен конца восьмидесятых, ящики в котором открываются мучительно и нервно.

Рядом с ним – выкрашенный в эротически розовый железный ящик, над которым скособоченно красуется бог весть чей портрет, выжженный на доске под лаком.

Во всю площадь стола развалены бумаги, лишь издали кажущиеся секретными. Бумажки, бумаженции и бумажищи – все это эхо ушедшей империи. Впрочем, не все так ущербно. Вот, к примеру, за наваленными тайнами торчит офисный и вполне новый стул, долларов эдак за сорок. А перед столом – глубокое кресло производства неведомого молодому поколению ГДР.

Кресло еще вполне моложавое, хотя и с нюансами.

Из иной обстановки, если не считать растянувшегося вдоль стены дряхлого дивана, на который не жалко плюхнуться с размаху, пожалуй что и все. Остальное, скорее, элементы декора. Например, лист, приколотый иголкой к торцу столешницы, с призывом: «Чем больше грехов, тем слаще покаяние». Или выведенный маркером на внутренней стороне двери иной, нежели внешняя, шершавости вопрос: «Напрасно лыбишься: анекдот, рассказанный мною, не смешной».