Магистраль

Шорохов посмотрел на свои плечи — снег стремительно таял, растекаясь по рубашке темными пятнами, которые тут же и высыхали. Над рубашкой курились прозрачные язычки пара. Одежда Ивана Ивановича уже не казалась ему такой странной. Бежевый светоотражающий костюм и кепка с длинным козырьком, прикрывавшим лицо, были здесь кстати. Значит, Иванов попал сюда не случайно.

— Это будущее, Олег. Две тысячи семидесятый, одна минута до Нового года. Дальше перемещался? Наверно, уже попробовал.

Шорохов машинально достал сигареты, но, подержав пачку в руках, сунул ее обратно. Иван Иванович расстегнул «молнию» и вытащил из-за пазухи армейскую фляжку.

Олег настроился на коньяк, но там была простая вода.

— Ты рано тут появился, — сказал Иванов, завинчивая крышку. — Ты слишком мало успел узнать. Даже меньше, чем какой-нибудь Пастор или Дактиль.

— А ты сам-то кто? Я не пойму: ты в Службе или нет?

— В Службе. Но не в твоей.

— Ты из другой зоны?

— Можно и так сказать. Да, считай, что я из соседнего филиала. Командированный как бы.

Последняя оговорка Олегу не понравилась. Лучше бы Иван Иванович обошелся без этого «как бы».

— Зачем ты в меня стрелял? — спросил Шорохов. — Тогда, на «Щелковской». Я же не собирался тебе ничего делать… ничего плохого…

— Ты бы и не смог. Но ты начал меня спрашивать, и это было… немножко несвоевременно. Ты и сюда напрасно явился.

— Трудно объяснить. Нарисовать еще как-то можно… — Иванов задумчиво провел носком по земле, потом посмотрел на небо и опять полез за фляжкой. — А словами… словами тяжело. Барьер… — крякнул он, глотая теплую воду. — Это барьер, и мы сейчас в нем.

— А что за ним? Что дальше?

Иван Иванович глянул по сторонам, будто искал тень или кресло, и вздохнул.

— За барьером находится будущее, — сказал он. — Время-то бесконечно.

— А до барьера — прошлое… — проронил Шорохов. — Это ясно. Но если минуту назад был декабрь две тысячи семидесятого, а еще через минуту наступит…

— Январь две тысячи семьдесят первого, правильно. — А между ними — пустыня, жара…

— Тоже правильно. Только это не пустыня. Так мы воспринимаем барьер.

— И как же через него перескакивают?…

— Кто перескакивает? — нетерпеливо спросил Иванов. — Никто никуда не перескакивает.

А, ты хочешь знать, что случилось в последнюю минуту и что было бы с тобой, останься ты там?

— Тебя бы не стало. Ничего интересного там не произошло. Просто все прервалось.

— Прекратило существование. За барьером, с той стороны, все продолжается, но уже независимо от твоего настоящего. Вершина вашего… гм, «столба» с будущим почти не состыкуется.

— «Нашего»… — буркнул Олег. — А «ваш»?… А школа?! — спохватился он. — Что ты делал в моей группе?

— Ничего. В школе я не учился.

— Как?… — опешил Шорохов.