Магистраль

Со второго дня их пребывания на базе началась ежеминутная опека, кого над кем — Олегу было не ясно. Куда бы он ни подался, возле него обязательно оказывался и Иванов. Их койки стояли рядом. В столовой они сидели напротив, так что без общения не обходился ни завтрак, ни обед, ни ужин. Иванов не заискивал, не затевал докучливых разговоров, но в то же время демонстрировал, что они вместе, что они заодно.

Не проявляя никакой инициативы, Олег узнал всю его биографию и непостижимым образом выболтал свою. Они были похожи скучной плавностью судеб и не представляли друг для друга ни малейшего интереса. Шорохова угораздило перекинуться парой приветливых фраз с каким-то пришибленным букварем, и теперь он за это расплачивался. Люди видели, что Олег уже как бы «при товарище», и заводили собственные контакты. Сблизиться с чудаковатым Иваном Ивановичем никто особенно не стремился, и тем плотнее тот жался к Шорохову.

С инструкторами Иванов был осторожен, дурных поступков не совершал, и Олег опасался, что не избавится от его муторного общества до конца обучения, — если только сам не вылетит раньше Поэтому, обнаружив, что Иванов все еще парализован, Шорохов мысленно себя поздравил и покинул класс. Иван Иванович, лыбясь, как накурившийся школьник, остался сидеть за партой.

Дойдя до конца коридора, Олег послонялся по холлу, послушал пустые разговоры и достал из холодильника банку фанты. Разум требовал поучаствовать в обсуждении отсутствующих дам и таким образом присоединиться к здоровому коллективу, душа этому противилась, а легкие гнали на улицу, за долгожданным глотком дыма.

Получив в бесплатном автомате пачку «Кента», Шорохов вышел на крыльцо. На деревянных лавочках, жмурясь от солнца, млело человек семь, но охота с кем-то общаться у Олега вдруг пропала. Он открыл фанту и устроился с самого края, а чтобы не выглядеть одиноким, вытащил из кармана маленькую фотографию с примятыми уголками.

Люда, Марта, Алена — как он ее только не называл. Лицо на фото не возражало, ему было все равно — лицу, скачанному из Интернета и распечатанному в цифровой студии за девять рублей пятьдесят копеек.

Шорохов не знал, для чего ему эта придуманная Люда-Марта-Алена. Никто из курсантов не взял с собой фотографий — даже те, кому было что брать. Несколько человек оставили за забором жен, одна сокурсница бросила мужа с двумя детьми, а Шорохов таскал в кармане портрет чужой бабы, которая, не исключено, жила где-нибудь на другом полушарии, или давно спилась, или погибла, которая, наконец, могла быть создана как концепт из разных фрагментов.

Служба требовала порвать с прошлым, и курсанты рвали — некоторые, как казалось Олегу, слишком рьяно. Он сомневался, что все сказанное на базе следует понимать буквально.