Магистраль

Курьер пробежался пальцами по клавишам, и колонка символов поехала вправо.

— Выпускной тест, — сказал Дактиль. — Слушай, Шорох… Меня не касается, но странные какие-то у вас с Прелестью отношения. То вы с ней… это… А то вдруг того… подрались. Прямо в ванной.

— Подрались?… Иванов, сука! — Олег врезал кулаком по столу. — Куда он лезет?!

— Иван Иванович. Неважно.

— Но этого же не было?… Значит, программа не твоя!

— Моя, Дактиль, моя… Вот это дерьмо в меня и собирались забить. До девяноста трех лет. На долгие и счастливые годы…

— Ты что-то запутался, Шорох. Если тебя активировали, значит, в тебя все уже и забили. А если программа не совпадает с жизнью…

— Значит, перед загрузкой программу кто-то изменил.

Дактиль испуганно обернулся.

— Команда «вырезать» тут есть? — спросил Шорохов.

— Это тебе не Виндоуз! — взмолился курьер.

— Но вырезать можно…

— Тогда действуй. Все, что находится за точкой загрузки. Все это вонючее будущее. Отрежь его к черту!

— Сотри. Все, кроме воспоминаний. И твоя смерть станет вероятностью… достоверно несбывшейся.

— Хорошо формулируешь, коллега.

— Мы с тобой не коллеги. Стирай!

— С чего ты взял, что у меня получится?

— Уже получилось. Мы встретились, а в программе этого быть не могло, ты сам сказал. Она бы этого не допустила.

Дактиль со стоном вздохнул и, поглядывая на пропитанный кровью галстук, принялся что-то отстукивать.

«Вот и все… — опустошенно подумал Олег. — Останется одно прошлое. Как у нормальных людей — только неизменное прошлое и неизвестное будущее. Будущее, которого еще нет…»

Июль тысяча девятьсот семьдесят шестого года был сухим и солнечным. Олег, в остромодной латвийской майке с английским «Peace» на животе, шел от Пушкинской к Никитским Воротам. Все вокруг было пыльное и какое-то одноцветное с навязчивым уклоном в желтый. Нелепые прически, неудобная одежда, невнятные лица. В окнах маленькой парикмахерской торчали выгоревшие фотографии, — Шорохов подумал, что их место не здесь, а где-нибудь в гранитной мастерской. Да и саму вывеску «САЛОН», состоящую из пяти штампованных пластмассовых букв, тоже словно бы сняли с зала ритуальных услуг. Единственное, что Олегу нравилось в тысяча девятьсот семьдесят шестом, так это тепло. Он все шагал и шагал вниз по Тверскому, затягивался зловонным «Пегасом» и отогревался.

На площади он свернул вправо и, обогнув церквушку, оказался в маленьком, неожиданно сумрачном сквере. Почти все лавки были свободны, и он выбрал ту, на которую сквозь прореху в кронах падал хоть какой-то свет. В дальнем углу дремала старушенция в смешной старомодной шляпе, у нее на коленях распласталась сонная и, видимо, немолодая кошка. Или кот.