Милая пленница

Но на этот раз все было на самом деле, и он не воображал ее тело — он чувствовал его, видел капельки испарины, выступившей на ее дивной коже, ощущал, как его жена поддается ему…

— Изабель, — хрипло скомандовал он, — открой глаза и посмотри на меня, слышишь? Ты должна видеть, как мы соединимся!

Сквозь туман страсти Хоук вглядывался в ее лицо. Кожа женщины казалась алебастровой, такой прозрачной, что на горле отчетливо виднелась тонкая венка. На мгновение прекрасные каштановые ресницы тревожно затрепетали, но женщина так и не проснулась.

Герцог приподнялся над ней, его мысли бешено метались, пока он пытался совладать с терзающим его желанием — его плоть яростно требовала освобождения, разрядки, она рвалась в сладкую глубину…

Крепко выругавшись, Хоук отскочил в сторону. Еще немного, и он бы окончательно потерял себя, понял он. Он зашел слишком далеко. Но он должен раз и навсегда доказать жене свою власть.

Видит Бог, он хотел, чтобы она проснулась и осознавала все, когда он доведет ее до пика страсти, когда он проникнет в ее глубину и будет пронзать ее снова и снова, пока она не закричит, требуя, чтобы он дал ей то, в чем она нуждается…

Едва владея собой, он с трудом выпрямился и посмотрел на беглянку-жену, и его лицо застыло в напряженной маске. «И все-таки она немыслимо прекрасна», — с горечью подумал Хоук, любуясь алебастровой кожей, порозовевшей от его горячих прикосновений. Ее огненные волосы рассыпались пылающим нимбом… Он вдруг понял, что его рука сама собой тянется к ее локонам, и резко отдернул пальцы, словно обжегшись. Уж он-то лучше кого бы то ни было знал, что перед ним лежит отнюдь не ангел.

Хоук неуверенно поднял с пола брюки, решительно затаптывая тлеющие угли желания. Он заставил себя отвести взгляд в сторону, потому что ее красота слишком терзала его. И, разгневанный на самого себя, быстро подошел к иллюминатору и выглянул наружу… но он не увидел ни меловых утесов на востоке, ни моря, сверкающего в лучах утреннего солнца.

А потом Хоук долго шагал взад и вперед по тесной каюте, и его гнев все нарастал в ожидании последней схватки с женой. Он шагал и шагал, и его лицо потемнело от злобы, как воды Ла-Манша перед бурей. Но он знал, что ему не освободиться — ни от страсти, ни от ярости.

Женщина, лежавшая на кровати, все не просыпалась.

Для Александры, унесенной волнами мечтаний, суета закончилась. Усталыми руками она вела свое суденышко, подставляя маленький парус ветру. И среди бешенства бури она ощущала лишь невыносимое одиночество и пустоту.

Ненадолго ее охватила струя обжигающего наслаждения, такого острого, что оно граничило с болью. Плохо понимая, что делает, она пыталась сопротивляться ему, но почувствовала вдруг, как стремительно летит во тьму.

И буря утихла.