Мой граф

– Я не собираюсь примиряться и даже пытаться не буду. И что же мы будем делать эти десять минут?

Ох, он знал, что это неправильно. Но она выводит его из себя, эта упрямая маленькая злючка, а он замерз и устал – и еще этот ее невозможный, возмутительный вид. Грегори дернул за свисающий конец шейного платка и притянул ее к себе.

– Мы будем целоваться, – пробормотал он. – И тебе это понравится.

Грегори наклонился вперед и поцеловал Пиппу легким неторопливым поцелуем, от которого ее мысли закружились во всевозможных неопределенных приятных направлениях совсем так же, как они разбегаются, когда она забирается в горячую ванну и вода обволакивает ее, а голова запрокидывается назад.

Когда же Грегори отстранился, ощущение было такое, словно Пиппа, нехотя поднявшись из ванны, увидела, что полотенце на другом конце комнаты. Мозги разом прояснились.

– Спасибо, что подвез меня. И спасибо, что согласился не опровергать обман, будто мы убежали вместе. И еще, если ты не против, я была бы признательна…

Он снова поцеловал ее, и в этот раз язык раздвинул складку губ со смелой уверенностью, которая должна была бы ее оскорбить – он явно опытный любовник, – однако же, напротив, пленила. Она любит вызов. А Грегори и есть вызов. Он всегда им был.

Удерживая за шейный платок, Грегори целовал Пиппу основательно, дразня губы своими умелыми губами, и она отвечала на поцелуй, ни на секунду не позволяя ему взять верх. Она не знала, насколько хорошо у нее получается, но их неторопливое изучение друг друга становилось все нетерпеливее, все горячее. Правой рукой он теснее прижал ее к себе и углубил поцелуй.

Тогда Пиппа решила, что вот оно, величайшее наслаждение – целоваться и дарить и принимать ласки так пылко, так жадно. Хотелось бы ей делать это каждый день… несколько раз в день… даже больше, чем несколько раз.

Эта мысль сделала ее отчаянной и безрассудной, придала смелости сунуть руку в завитки у него на шее и лениво пропустить их сквозь пальцы. Его волосы были как шелк.

– Ты восхитительна, – пробормотал Грегори. – Даже в панталонах.

Пиппа захихикала у его губ, а он свободной рукой забрался ей под сюртук и погладил правую грудь.

– Само совершенство, – прошептал Грегори. Глядя в глаза, он обводил большим пальцем неторопливый круг поверх рубашки, прикрывающей сосок.

Он буквально загипнотизировал Пиппу.

И в этот раз, когда они снова поцеловались, что-то произошло между ними, что-то примитивное и обнаженное, требующее немедленного выхода, что каждый из них подавлял в карете вплоть до этой минуты. Не считая тепла и немножечко уюта в конце, атмосфера в карете Грегори была по большей части неловкой, неуклюжей и натянутой. Этот поцелуй стал наградой за все их испытания.