Мой Сталинград

«Юнкерсы», прозванные нашими бойцами «музыкантами» за душераздирающий рев их сирен при пикировании, то и дело заставляли нас разбегаться далеко по сторонам и делать вынужденные привалы в бурьянах. Но и в такие минуты минометчики, уже не контролируемые бдительным Кузьмичом, который находился где-то рядом с повозками и походной кухней, не прикладывались к флягам. Никто из них не смог бы сказать, с какого момента лютая жажда перестала истязать их, и вообще, как могло случиться такое, определенно невероятное, что всем им вдруг расхотелось пить. Не знаю уж, помнил ли кто-нибудь из нас о спасительном рационе, чуть ли не насильственно предложенном всем нам Кузьмичом? Нет, пожалуй, никто не вспомнил – не до того было.

Тут уж нас не пришлось уговаривать. Когда, выстроившись в бесконечно длинную колонну, готовую с наступлением полной темноты двинуться по балке на восток, дивизия, вернее, то, что от нее осталось, ждала только команды, мы принялись с помощью зубов, пальцев и каблуков сапог и ботинок терзать рыбу. Мы это делали с великим удовольствием и не подозревали, что малый этот эпизод – не эпизод даже, а эпизодик – имеет прямую связь с событием, относящимся еще к предвоенным годам.

Сразу по окончании XVIII съезда первый секретарь Сталинградского обкома Алексей Семенович Чуянов, только что избранный членом ЦК ВКП(б), в расположении духа, коий нельзя назвать иначе, как приподнятым, торопился уже возвратиться к себе на Волгу. Как это и бывает при всех такого масштаба событиях, участники организационного послесъездовского пленума переместились в буфет и, утратив недавнюю еще важность и значительность на своих лицах, шумными ручейками растекались по столикам.

По каким уж признакам они сбивались то парочками, то четверками, но Чуянов оказался рядом с В. М. Малышевым и С. М. Буденным. Только было они принялись, и притом весьма активно, за бутерброды, появился А. Н. Поскребышев. Все трое, как по команде, прекратили свое в высшей степени приятное и веселое занятие, проворно убрали со своих лиц праздничное оживление и, насторожившись, ждали: появление Поскребышева не могло быть случайным. К тому же нетрудно было догадаться, чьею волей подброшен он (так некстати) сюда, чуть ли не в самый дальний ряд столов.

Обратившись к Буденному и Чуянову, Поскребышев сказал:

– Вас просят к товарищу Сталину в соседний Овальный зал.

Первым почему-то сильно встревожился бесстрашный герой Гражданской войны Семен Михайлович. У него даже его знаменитые усы шевельнулись поочередно: сперва почему-то левый, и только уж потом правый.

– Вы никаких вопросов не ставили перед ЦК? – спросил он Чуянова, как будто какие-то из этих вопросов могли коснуться и его, Буденного.

– Ну, как же?! Ставил, и не один вопрос, а много вопросов.