Мой Сталинград

Никитка до того привязался к Максимычу, что не мог остаться без него и часа.

Усман Хальфин и Кузьмич видели, как трудно было ездовому, и только ждали случая, чтобы избавить Максимыча от этой новой для него и нелегкой нагрузки. Порой им даже казалось, что и сам ездовой тяготится неожиданно свалившейся на него обязанностью, но не подает виду.

Словом, командир минометной роты принял твердое решение при первой же возможности «отчислить» Никитку. В конце концов фронт не самое подходящее место для детского сада. Ездовому, когда он приехал с термосами на НП, сказал:

– Потерпи немного, Максимыч.

Скоро тут все кончится, дивизию отведут на отдых, и определим куда-нибудь твоего Никитку.

– Зачем определять? Он мне не мешает.

– Ну, ты это оставь. «Не мешает»!.. Вижу, как он тебе не мешает. На лице-то одни глаза да скулы остались. Ноги скоро не будешь таскать.

– Никитка тут ни при чем, товарищ лейтенант.

– Хватит об этом, Максимыч! – прикрикнул Хальфин на ездового, полагая, что сейчас Максимыч кривит душой. А на следующий день Усман, попросив у своих друзей-артиллеристов «виллис», сам отвез мальчишку в Красноармейский район города, южнее Сталинграда, где и определил наконец его в местный детский дом.

Решив, что ездовой этому будет только рад, спокойно ушел на свой НП, находившийся сразу за противотанковым рвом, по соседству с минометчиками Миши Лобанова. А дня через два туда пришел явно чем-то обеспокоенный Кузьмич и сообщил Хальфину:

– Товарищ лейтенант! Вы бы наведались на огневые. С Максимычем что-то того... неладно... Нет-нет, товарищ лейтенант, – заметив на лице командира роты тревогу, заспешил старшина, – службу несет исправно. Тут у меня к нему никаких претензий.

Только уж что-то духом пал. Грустит о чем-то. О Никитке, должно... Ни с кем не разговаривает. Ходит как чумной... А вчерась вижу: уткнулся головой в лошадиную морду, а плечи трясутся. Плачет. А ныне вот еще что отчубучил...

Кузьмич проворно расстегнул брезентовую полевую сумку и извлек оттуда небольшой листочек.

– Вот... прочитайте, товарищ лейтенант.

Усман взял листок и стал читать:

«Прошу отпустить меня в стрелковую роту. Рядовой ефрейтор Прибытков Гурьян Максимович». Усман Хальфин почти бегом, пригнувшись, по извилистым ходам сообщения, обгоняя Кузьмича, в каких-нибудь минут двадцать достиг места, где располагались огневые позиции его роты.

Сейчас же позвал к себе ездового. Спросил:

– Что с тобой, Максимыч? Чего это ты надумал?

– Хочу в стрелковую.

– А у нас, в минометной, разве тебе плохо, Максимыч?

Молчит. Стоит перед ротным – руки вытянуты по швам, и только кончики пальцев вздрагивают, да из-под ушанки струйками сбегает пот.

– Ну, что ж, Максимыч. Не стану тебя неволить. – Что-то горячее и сухое подкатило к горлу Усмана, заслонило дыхание.