Мой Сталинград

А вот утром, когда мы выглянули на свет Божий, чтоб отнести подписные листы Воронцову и доложить ему о выполненной работе (она была совсем не простой, та работа!), в моей шинели ребята обнаружили с десяток рваных пулевых пробоин. Автоматная или пулеметная очередь прошлась как раз между моих ног, прошив переднюю и заднюю полы шинели, кое-где прихватив и краешек штанины. Ребята, потрясенные таким открытием, сперва омертвели, затем принялись поворачивать меня так и сяк, вращать вокруг моей оси, пересчитывая отверстия от пуль. Посчитав, Николай Соколов подвел итог увиденному:

– Возьми пулеметная или там автоматная очередь чуток левее или правее, да саму малость повыше, никаких забот у тебя, Алексеев, о свадьбе-женитьбе уже не было бы.

Не было бы в ней никакой надобности, если б мудрецы-врачи из нашего медсанбата али госпиталя и сохранили тебе физическое существование...

– Это ты о чем, Коля? – вырвалось у меня.

– Да о том самом, Михаил. К чему она тебе, такая-то жизнь? Без этих самых...

Но, похоже, немец оказался гуманистом: пустил свою очередь так, что она не задела наиважнейшую часть человеческого бытия и человеческой радости.

Ну а пальчик заживет. Подумаешь, царапинка какая-то крошечная...

Воронцову, после того как все мы передали подписные листы, тоже показали мою пораненную с обеих сторон, то есть насквозь, простреленную шинель. Он сперва ахнул, потом, видимо, прикинув, чем бы могло все это кончиться для меня, изрек:

– Ну, старший лейтенант Алексеев, в рубашке родила тебя твоя матушка. Или под счастливой звездой ты появился на свет!

И все-таки не удержал серьезного тона, замотал своими рыжими, как огонь, редеющими волосами, захохотал.

– Остался бы ты, Алексеев, без яиц и без всего прочего. – Отхохотавшись, вытирая слезы, попытался вернуть своему комиссарскому голосу (как-никак он оставался политработником и помнил об этом) серьезный тон. – Невеста-то, поди, есть у тебя?

– Есть невеста, товарищ майор.

– Ну, вот видишь, какая беда подстерегала вас обоих. А ведь ждет, поди?

– Ждет... наверно, ждет, – сказал я не совсем уверенно, вспомнив, что на письмо, посланное моей возлюбленной от Абганерова, я так и не получил ответа. Я ведь не знал, что сама-то она получит мое письмо только через двадцать лет, уже после войны.

Письмо с горькой полынной веточкой, сорванной мною с бруствера окопа и вложенной в конверт (мне хотелось, чтобы веточка указала девушке на то, как нам тут, в сталинградской полынной степи, приходилось несладко).

– Хорошо, что все обошлось, – сказал, как бы подведя итог случившемуся, Воронцов, складывая в общую, довольно объемистую пачку наши подписные листы.

Никто из нас не знал тем часом, что не все обошлось хорошо со мною.