Мой Сталинград

Атака, начатая вчера в 22.15 24 танками, первоначально имела желанный успех, но, к сожалению, сегодня утром пехота другой дивизии снова оставила занятые нами позиции якобы в результате русской атаки на эти позиции. В действительности это был только русский разведотряд, и теперь снова такое свинство. Так проходит день за днем, всегда с волнением.

Могут ли быть и будут ли позиции удержаны? Они должны быть удержаны!

Сегодня утром я позвонил начальнику штаба армии Шмидту и сказал ему коротко и ясно, что дальше так дело не пойдет. Он пообещал некоторую помощь, которая с сегодняшнего вечера уже в пути.

Мне, как и прежде, хорошо. Ты, моя любимая, может быть, удивишься, если я это пишу в каждом письме, и подумаешь: о, это папаша пишет только, чтобы меня успокоить, – но это факт.

От тебя снова никакой почты нет! Это постепенно становится мукой.

Как твое самочувствие и нашего малыша, и как у тех троих мопсиков?

Разреши сама тебя, милая, сердечно обнять и нежно томно поцеловать твоему мужу».

Немцы вообще очень сентиментальны, и генерал фон Даниэльс не является исключением. Но поверить в то, что ему живется хорошо во вражеском окружении, нелегко.

Слово «хорошо» им подчеркнуто жирною чертой, конечно, не для того только, чтобы успокоить супругу, но и для того, чтобы не вызвать подозрений у цензуры относительно его благонадежности. Даже солдаты пишут свои письма с оглядкой на нее же, на цензуру, как, впрочем, пишем и мы, грешные. Но солдаты все-таки более откровенны.

Солдат Герхард Пауль пишет 28 декабря 1942 года:

«Итак Рождество прошло. Для нас лишь по календарю. Мы получили, как и все последние шесть недель, 1 хлеб на 6 человек, немножко мяса, кусочек масла и водяной суп. Так мы живем уже 6 недель изо дня в день.

Ходим, как скелеты, – можно посчитать все ребра. Долго так не может продолжаться, иначе все мы выйдем из строя. Так или иначе уже больше половины батареи болеет, а остальные еле волочат ноги. Я тоже со вчерашнего дня лежу... Я отморозил большой палец левой ноги и кончик носа. Теперь это все вздулось и нарывает. Я с нетерпением ожидаю, что сделают с этой кучей больных. Когда это говенное кольцо будет открыто, тогда нам должны будут выдавать по 3 хлеба, норму масла и колбасы и наши посылки... Кроме голода донимают бесчисленные вши. Как долго продлится это еще? Что принесет нам через 3 дня 1943 год?»

Фронтовой рабочий Реккерт, оказавшийся тогда в окружении, пишет 31 декабря 1942 года:

«Как нам сообщило наше руководство, мы до 5.1.43 г. сможем выйти из кольца.

Мы убили своих последних лошадей. Теперь становится еще хуже... Русские наступают... Теперь они бросают листовки, чтобы мы сдавались в плен. Они врут всякую всячину».

Что означает эта концовка?

Вошь – через письма немецких солдат – все чаще вползает и на страницы моей книги.