Москвичи и черкесы

– Куда? – спросил Николаша с удивлением, – вы, кажется, располагали пробыть здесь несколько времени?

– Я должен ехать в Грузию… вечером получил туда поручение, – отвечал полковник, уходя.

На следующее утро семейство Пустогородовых под председательством Прасковьи Петровны сидело за чайным столом: одно место было пусто; Китхен еще не выходила из своей комнаты: люди говорили, что она почивает.

Доложили о полковнике фон Альтере. Его велено было просить.

– Извините, Прасковья Петровна, что посещаю вас так рано, – сказал полковник, – но я сейчас еду и пришел поблагодарить вас за ласки к моей Китхен. Прошу вас продолжать ваши милости и назидательные наставления.

– Куда же вы отправляетесь?

– С поручением в Грузию, только не в Тифлис; а потому и не беру жены.

– Как это огорчит Катерину Антоновну! Человек, вели доложить ей, что полковник здесь.

Фон Альтер с притворным участием спросил Александра, почему он так рано оставил бал?

– Мне на бале делать нечего, а батюшка был один дома; я с ним провел вечер, – отвечал капитан.

Фон Альтер посмотрел на него недоверчиво.

– Катерина Антоновна не может выйти и просит полковника к себе, – сказал официант.

Китхен сидела на кровати в своем ночном уборе, с глазами, распухшими от слез и бессонницы; щеки ее рдели; она вся трепетала. Чтобы, однако ж, скрыть сколько возможно свое расстройство, она не приказала поднимать цветных оконных штор. Фон Альтер вошел к ней, как будто ничего не бывало, и сказал:

– Я пришел с тобою проститься, Китхен! Сейчас получил командировку по службе и должен ехать; несколько часов пробуду в Пятигорске, распоряжусь там и оставлю к тебе письмо, в котором обо всем уведомлю; теперь мне некогда. Притом и ты, и я, мы слишком расстроены, чтобы нынче говорить. Прощай.

Китхен, рыдая, встала на цыпочки, обвилась руками кругом шеи полковника и крепко-крепко обнимала его, утирая слезы о грудь мужа. Рыдания усиливались. Это было сознание вины, голос раскаяния, обет исправления, слезы многозначащие: но можно ли верить слезам виновной жены? Горе тому, кто поверит! Изо ста плачущих одна плачет чистосердечно, да и та, когда ресницы высохли, забывает все – и горе и вину свою! Наш стоик поколебался, однако ж, на мгновение; слеза увлажнила его глаза, окруженные морщинками опыта, трудов и времени; он вздохнул и крепко прижал Китхен. Но тут он очнулся: чувства оскорбленного мужа, самолюбие старика опять пробудились, и он, безжалостно и гордо, оторвался от объятий привлекательного, нежного создания. Твердо сказал он роковое «прости» и вышел, оставляя несчастную Китхен почти без чувств от безотчетного страха. Она не постигала слов фон Альтера, не понимала его «прости».