Надсада

Да, только отец и никто более собирал вкруг себя их всех, даже брата Владимира, притягивал, ставил на свое место в той генелаогической упряжи, которая уходила в глубь сошедших в мир иной поколений беловского рода.

За все почти четверо суток дороги Николай ни разу не прилег на свободную полку, а спал тут же, сидя за вагонным столиком, положив голову на руки. И этого ему доставало для отдыха – так велико было желание поскорее приехать.

На вокзале небольшого районного центра Николая встречали отец и мать, помогая принять багаж, который он подавал прямо через открытое окно вагона.

Но что особенно было приятно, так это видеть здесь же вечного Ивана Евсеевича Воробьева, или попросту – Воробья, которому было уже, наверное, за девяносто, но живости у старика не убавилось. Иван Евсеевич каким-то образом взобрался на подножку вагона, проник в купе и, прыгая за спиной художника, будто из автомата, очередями выстреливал слова:

– Миколка, родный, я ж все глазыньки проглядел, тебя поджидаючи… Вот заживем, картины сотворим… Историю и новоявленную молодь землицы… Я-от, бывалочи, аще молодой када был, иду от Раисы и всю, кака есть, землицу чую под ногами… От… и – до…

Николай улыбался, краем уха слушая болтовню старика, торопился выгрузить багаж и успеть выйти из вагона.

– Ты, Иван Евсеевич, иди к выходу, а то скоро поезд тронется. Я-то помоложе, успею выскочить, а ты поедешь дальше.

– Счас, родный, счас. Иду уж…

Николаю и в самом деле пришлось соскакивать почти на ходу.

Увязывали добро на багажник жигуленка, часть уместили внутрь машины и скоро прибыли к дому Данилы и Евдокии.

Время было утреннее, Евдокия собирала на стол, мужики с удовольствием пили квас, которого в этом доме всегда заваривалось вдосталь.

– Рассказывай, сынок, где был, что делал, как там супруга, дети? – спрашивал Данила Афанасьевич, с удовольствием оглядывая похудевшую фигуру сына.

– Вот-вот, Миколка, сказывай как на духу: че делал, куды ходил, посправнела ли супружница Людмила, здоровы ли детки? – приступал и Воробей.

– Все здоровы и – ладно, – вставила свое Евдокия. – Это главное, да чтобы было на что жить.

– Я, мама, им денег оставил достаточно – картину продал, лучшую свою картину.

– «Беловы», в общем ту, на которой представлена вся родова Беловых.

– Да что ты, сынок, эт же все одно, что икону из красного угла избы продать, – повернулся к нему Данила Афанасьевич.

– Э-эх, Миколка… – ахнул где-то сбоку и Воробей.

– Успокойтесь, я написал другую – лучше той. Глубже, осмысленней. А та ведь писана была под первым впечатлением от всего, что встретил здесь в Сибири, что узнал о своей родове. Незрелая… Эта лучше, ближе к истине, и в целом я вполне удовлетворен. Да и дыры финансовые заткнули – француз хорошие деньги дал.