Надсада

 – Ой, на кухню пойду, ведь кормить вас всех надо…

Людмила пошла за свекровью, дети к тому времени уже были во дворе. Отец с сыном остались наедине.

– О тебе мама много рассказывала, да так зримо и живо, что я безотцовщины и не чувствовал.

«Ишь, ма-ма… С добром о матери…» – отметил про себя Данила.

– Надо же, я таким тебя и представлял. У меня даже портрет твой написан – с карточки. В мастерской он – завтра сходим туда. Покажу свои работы, где есть и Сибирь, Байкал. Но в общем-то я график, иллюстрирую книги. За живописные полотна берусь нечасто. Теперь вот испытываю желание написать твой портрет, чтобы уж повесить в квартире, на стене, на всеобщее обозрение, как главу рода Беловых. Хорошая ведь у нас фамилия: Бе-ло-вы… Я всегда ею гордился. Художник Николай Белов! Хорошо ведь? Сразу виден человек: с каким нутром, какой породы…

– Я-то не глава рода беловского. Я – поменьше калибром. Ануфрий Захарович был за главного, из староверов происходил. А кто до него был, и не знаю.

– Смотри ты… – дивился сын. – Не думал я, не гадал, что род мой такие корни имеет. Мы с тобой, отец, об этом еще подробно поговорим. А сейчас расскажи, где и как жил все последние тридцать лет.

– А неча сказывать. Жил, промышлял белку, соболя, другое зверье. Завалил пару десятков ведмедей да сохачей с полсотни. Может, и поболе того – не считал. Заготавливал лексырье, бил кедровую шишку, обустраивал путик.

– Слова-то какие: «сохачи», «лексырье», «путик»… У нас здесь, в центре России, уверены, что у вас в Сибири медведи по улицам ходят…

– Быват, что и заходят. Тот Воробей, о коем сказывал, лет тридцать назад одного такого завалил – бабу его Раису зверюга задрал.

Евдокия с Людмилой оставили их с сыном наедине намеренно, чтобы поговорили мужчины, и он это хорошо понял. Потому отвечал односложно, стараясь не обидеть, обдумывал, как перейти к его интересовавшему. Ведь будто с неба свалился в жизнь этих близких ему людей, и что остается промеж ними некоторая отчужденность и будет оставаться дальше. Может, изойдет на нет, истончится, а может, наоборот – встанет во весь рост, и тогда уж разойдутся их дороги навсегда. Данила страшился этого «навсегда», впервые в жизни своей страшился чего-то по-настоящему.

Привыкший не искать окольных путей, и на этот раз рубанул напрямик, грубовато:

– Да че обо мне, моя жись без надобности. Все в ней просто и похоже одно на друго: подоспело время, пошел на промысел. Отсоболевал, возвернулся на выселки. Так из года в год. А вот я хочу тебя спросить, сынок: как жилось вам с матерью? Я вить вроде виноват перед вами…

Сын что-то хотел возразить, Данила остановил его рукой, продолжил:

– Я не о матери твоей, с ней мы все обсказали друг дружке. Я о вас с Людмилой и детишками.