Наши предки

Приподнявшись на стременах, она протянула ему руку, потом встала на седло и, по-прежнему не глядя на Козимо, с его помощью быстро взобралась на дерево; там она отыскала удобный сук и села. Козимо примостился у ее ног и, не зная, как начать разговор, спросил:

— Значит, ты вернулась?

Виола с иронией посмотрела на него. Она осталась такой же белокурой, как в детстве.

— Как ты догадался? — притворно изумилась она.

Но Козимо, не поняв насмешки, ответил:

— Я увидел тебя на лугу, в охотничьем заповеднике герцога.

— Заповедник теперь мой. Пусть хоть чертополохом зарастет, мне безразлично! Ты все знаешь? Обо мне, разумеется.

— Нет… Я только сейчас понял, что ты и есть вдова…

— Конечно, я вдова. — Она расправила пальцами черную юбку и заговорила быстро-быстро: — Да ничего ты не знаешь. Целыми днями сидишь на деревьях, суешь нос в чужие дела — и все-таки ничего не знаешь. Я вышла замуж за старика Толемаико, потому что меня родные заставили, понимаешь, заставили. Они говорили, что я становлюсь кокеткой и мне нельзя больше жить без мужа. Целый год я была герцогиней Толемаико, и это был самый тоскливый год в моей жизни, хотя со стариком я пробыла не больше недели.

Ноги моей не будет в этих замках! Сплошные развалины, мышиные норы! Пусть в них змеи живут! С нынешнего дня я поселюсь здесь, где жила еще девчонкой. Пробуду тут, сколько мне захочется, а потом уеду, ведь я вдова и наконец-то могу делать все, что вздумается. Я и за Толемаико вышла, потому что так мне было удобнее. Неправда, что меня заставили выйти замуж именно за него; родные непременно хотели, чтобы я вышла замуж, и тогда я выбрала самого дряхлого из всех претендентов. Так я скорее останусь вдовой, сказала я себе, и вот видишь, я уже вдова.

Козимо был просто оглушен этой лавиной новостей и безапелляционных утверждений. Виола показалсь ему далекой, как никогда: кокетка, вдовствующая герцогиня — она была частицей недоступного для него мира. Он смог лишь произнести:

— С кем же ты кокетничала?

— Ах, вот как! Уж не ревнуешь ли ты? Смотри, я тебе не позволю меня ревновать.

Козимо хотел было возмутиться, как и все ревнивцы, готовые в любую минуту затеять ссору, но тут его осенило: «Погоди-ка… Ревнуешь? Значит, она допускает, что я могу ее ревновать? Почему она сказала: “Я не позволю тебе ревновать?” Выходит, она думает, что мы…»

Красный от волнения, он хотел сказать ей, спросить, услышать, но она прервала его довольно сухо:

— А теперь ты расскажи, что ты делал все это время!

— О, я много чего делал, — начал он.

 — Охотился, даже на кабанов, но чаще всего на лисиц, зайцев, куниц, ну и, понятно, на дроздов… Потом высадились турецкие пираты, была жаркая битва, мой дядюшка погиб… И еще я читал книги, много книг для себя и для одного друга-разбойника, которого повесили.