Не вычеркивай меня из списка…

Стоял на комоде, потом сгинул вместе с изрядной половиной семьи – привычная присказка рутинных трагедий моего народа в середине двадцатого века.

Но между тем утром, когда моя восемнадцатилетняя бабка Рахиль, ещё не вытанцеванная моим дедом Сэндером, сидела на стуле и послушно смотрела туда, куда просил смотреть её художник (на угол зеркала, где солнечный луч высекал снопы радужных игл), – так вот, между тем утром и бездной войны, эвакуации, нищеты и убожества послевоенной советской жизни произошло, как выясняется, кое-что ещё.

Однажды, припомнила мама, классе в пятом она вернулась из школы, и в комнате за круглым столом сидела её мать Рахиль, а напротив – какой-то дяденька, торопливо вытиравший обеими ладонями лицо. И хотя он отворачивался и даже не кивнул на звонкое мамино «Здрасьте!», мама, девочка и в те годы приметливая, поняла, что дяденька плакал. А потом он ушёл, чуть ли не бегом, даже не обернувшись на очень задумчивую мою бабку.

– Думаю, это он и был. Из Харькова приехал, перед своей свадьбой, – в последний раз на неё поглядеть. А не женился-то прикинь сколько лет!

– Художник?! – ахаю я.

– Да какой художник, – отмахивается мама. – Он в те годы уже не был никаким художником. Тогда разве до баловства людям было. Он был главным технологом на каком-то крупном швейном предприятии – так Маня потом рассказывала, а Маня, их младшенькая, ох, та была наблюда-а-ательная… Постой, – мама шлёпает себя по коленям, – а вот пальто же, пальто, а?!

– Ну, пальто ж её – роскошное, шевиотовое, воротник норковый… ах ты, господи, ведь это он ей привёз, а? Я ведь теперь только поняла: привёз тогда ей в подарок. Ну как же! Откуда ещё могло такое у нас взяться? Она, конечно, деду-то легенду сочинила – это ей раз плюнуть было. Но так, если подумать… больше неоткуда. Главный технолог предприятия, он это пальто ей, должно быть, спецзаказом провёл… Да ты что, балда, не помнишь наше знаменитое семейное пальто?!

Как же такого не помнить, когда бабкино пальто – действительно роскошное, сшитое по каким-то заграничным лекалам – сопровождало чуть не половину моей жизни. Вернее, прожив без меня половину своей жизни, оно словно бы догнало меня на середине собственного пути, и далее мы существовали рядом. Сначала много лет его носила бабка – тогда ещё высокая, статная… И шоколадного цвета шевиот облегал её фигуру так зазывно, что… (Тут опять мама: «Да на неё оборачивались!» Я: «Ты говорила – на пляже оборачивались». Мама: «И на пляже, и в пальто! Мужской глаз знаешь как цепляет!»)

Короче, бабка носила пальто до войны, и в эвакуацию – вернее, в три эвакуации – на Кавказ, в Казахстан и, наконец, в Ташкент – пальто с собой потащила и, что удивительней всего, сохранила. Не продала, не обменяла на продукты даже в самые тяжёлые военные зимы.