Не вычеркивай меня из списка…

 – Ты всё врёшь! Это ты придумала! Супница в лиловый цветочек! Придумала!

– Как такое можно придумать, – укоризненно отзывалась она. – Это же не книжка, это живая жизнь…

«Живая жизнь», которую моя бабка так любила расцвечивать своими историями, остаётся неизменной, даже когда заканчивается.

Бабкина долгая цепкая жизнь закончилась без меня – я в то время жила в Москве и о том, как поживает моя «заядлая бабка», узнавала из маминых звонков. В последние годы она сидела в кресле, ноги отказали, но память и ясный ум не оставили её до самого конца.

– Ты что на завтрак приготовишь? – спрашивала она уже немолодую мою маму, которая каждый день двумя трамваями добиралась до бабки.

– Оладушки были вчера.

– Может, овсянку сварить?

– Овсянка позавчера была… У тебя что, фантазии не хватает? У нас в Золотоноше семья жила, так их ленивая прислуга наладилась каждый божий день жарить драники с лучком… И все драники и драники: в понедельник – драники, и во вторник – драники, и в среду…

Это было тяжёлое время, когда я решала самую трудную задачу своей жизни – извечную задачу моего народа по возвращению на круги своя – большую рокировку на пути преодоления Синайской пустыни.

В один из предотъездных вечеров позвонила мама и заплаканным, но освобождённым голосом проговорила:

– Бабушку похоронили… Вот смерть! Во сне ушла… Кто угодно позавидует.

Получается, подумала я тогда, что дед Сэндер всё-таки выхлопотал для своей «Рухэлэ» лёгкую участь – там, где усердно правит нож его коллега по цеху резников ангел смерти Гавриэль.

– Грешно сказать, – добавила мама со вздохом, – но она будто подорожную нам выписала. Давай, диктуй по пунктам – с чего начинать там, в этом ОВИРе?

В те дни и недели, превозмогая предотъездный морок, я слишком была взвинчена, слишком измучена переживаниями, слишком яростно боролась в каждой ночи с собственным ангелом, пытаясь вырваться из тисков сомнений и страха; и в то же время слишком была устремлена в неизвестное, обмирая от мысли, что неверным решением могу погубить всю семью…

Кончина девяностопятилетней бабки в эти дни ощущалась мной как всеобщее освобождение: так вол, нагруженный жестокосердным хозяином, сбросив со спины один из тяжёлых тюков, легче ступает по краю пропасти…

Думать о ней, о её жизни я стала совсем недавно… Возможно, потому, что состарилась мама и вдруг сквозь её совсем иные родовые черты стала проступать бабкина мимика, её вздёргивание брови, её морщинистая усмешка… А может, потому, что повзрослела моя дочь и стала напоминать юную бабку на той, допотопной фотографии.