Неоконченный романс

Мы ведь в Кабуле познакомились, и любовь у них была, без преувеличения, с первого взгляда. — Максим Максимыч тяжело вздохнул. — Она ведь так и не знает, как он погиб. В статье, вы заметили, этого нет. Я преднамеренно не стал вдаваться в подробности. Его группу кто-то сдал, и они попали в окружение. Сергею оторвало ногу. Истекая кровью, он прикрывал своих ребят и, когда уже, видно, понял, что умирает, подорвал себя и нападавших гранатой. Потом «добряки» — моджахеды возили по кишлакам его голову и бахвалились, что наконец-то покончили с Айвазом. И еще говорят, «айвазовцы» тот кишлак, где эта банда скрывалась, из огнеметов уничтожили.

Голову отбили у «духов», но Сережину ли, никто так и не узнал, слишком была изуродована. И кого мы похоронили в цинковом гробу, одному лишь Господу Богу известно.

Алексей молчал, обхватив голову руками. Максим Максимович заметил, как по его руке скользнула и тихо скатилась слеза. Подняв на Гангута покрасневшие глаза, он по-мальчишески шмыгнул носом.

— Максим Максимович, давайте помянем Серегу, лучшего из мужиков, которых я встречал на свете.

Они выпили. Алексей вышел в соседнюю комнату и вернулся со старенькой гитарой, любовно поглаживая ее по грифу.

— Она у меня еще оттуда. Когда в госпиталь отправляли, все мои бойцы на ней расписались, а вот и Сережкина подпись. — Он задумчиво провел пальцами по буквам, выдавленным шариковой ручкой по светлому лаку: «Не забывай друзей, Леха!» — Выходит, все-таки забыл! — Склонившись к гитаре, он взял несколько аккордов и тихо запел:

Над Афганом опять дуют черные ветры…

Максим Максимович еле слышно подтянул, и никто не заметил, что в дверях стоит Эльвира Андреевна и молча плачет.

Алексей поднял голову, показал на стул рядом:

— Садись, мама, выпей за помин души Сережи Айвазовского, ты ведь помнишь его?

— Конечно помню. Он еще в училище самым серьезным из вас был. В жизни ему не на кого было надеяться. Подкидыш, хотя, очевидно, где-то родители есть и не подозревают, какого сына лишились. — Она выпила. — Пусть земля тебе будет пухом, Сереженька! — Помолчав немного, заговорила снова:

— А уж гордый какой был. Приглашаю его, бывало, обедать — ни в какую. Сыт, и все, а какие уж там курсантские харчи.

Я все подшучивала: «Сережа, а девушка у тебя есть? Парень видный, а все один». На моего девчонки как виноград вешались, не спорь, не спорь, — улыбнулась она, заметив протестующий жест сына, — вешались, а потом горохом сыпались, я же все видела. Сережа только отшучивался: «Первым делом лейтенантские погоны, ну а девушки, а девушки — потом!» Правда, однажды посмотрел на меня серьезно так и говорит: «Мне много в этой жизни хочется успеть: до маршала дослужиться, а в жены возьму только принцессу».