Неподобающая Мара Дайер

— Вот на этом ты так похож, — сказала Анна Ною, прижавшись к нему.

— Моя девушка — талант, — сказал Ной.

Сердце мое перестало биться.

Сердце Анны перестало биться.

Все сердца перестали биться.

В тишине жужжание единственного комара казалось неприличным.

— Вранье, — в конце концов прошептала Анна, но достаточно громко, чтобы ее услышали все.

Она не отодвинулась ни на дюйм.

— Я тщеславный ублюдок, и Мара мне потакала.

После паузы он добавил:

— Я рад только, что в твои жадные коготки не попал другой альбом. Вот тогда было бы неловко.

Его губы сложились в озорную улыбку, он соскользнул с обеденного стола, на котором сидел.

— А теперь убирайся от меня к чертям собачьим, — спокойно сказал он онемевшей, ошарашенной Анне и, пройдя мимо нее, грубо выхватил альбом у нее из рук.

— Пошли, — ласково сказал Ной, едва очутившись рядом.

Словно защищая, он мимолетно прикоснулся к моему плечу. А потом протянул руку.

Мне хотелось взять ее, хотелось плюнуть Анне в лицо, хотелось поцеловать его, хотелось ударить коленом в пах Эйдена Дэвиса. Но воспитание победило, я заставила свои нервы подчиниться сигналам мозга и вложила свою ладонь в ладонь Ноя. Поток побежал от кончиков пальцев к пустоте, находившейся в том месте, где некогда был мой живот.

И вот так, запросто, я полностью, всецело и окончательно стала Его.

Мы молчали, пока не оказались там, где нас не могли слышать и видеть ошеломленные, охваченные трепетом ученики. У скамьи рядом с баскетбольным полем Ной остановился и наконец-то выпустил мою руку. В моей ладони теперь ощущалась пустота, но у меня едва хватило времени ощутить потерю.

— Ты в порядке? — мягко спросил он.

Я кивнула, глядя мимо Ноя. У меня онемел язык.

— Совершенно уверена?

Я сердито посмотрела на него.

— Со мной все прекрасно.

— Вот это моя девушка!

— Я не твоя девушка, — ответила я более ядовито, чем намеревалась.

— Тогда ладно, — сказал Ной, с любопытством посмотрел на меня и приподнял бровь. — Кстати, об этом.

Я не знала, что ответить, поэтому ничего не ответила.

— Я тебе нравлюсь, — в конце концов проговорил он. — Я тебе нравлюсь. Нравлюсь.

Он пытался не улыбаться.

— Нет. Я тебя ненавижу, — ответила я, надеясь, что если я скажу это, так и будет.

— И все-таки ты меня рисуешь.

Ной все еще выглядел самодовольным, нисколько не обескураженным моим заявлением.

Это была пытка: хуже того, что произошло у автоматов, хотя теперь нас было только двое. Или как раз потому, что нас было только двое.

— Почему? — спросил он.

Что я могла сказать?

«Ной, несмотря на то что ты засранец, а может, именно поэтому, мне бы хотелось сорвать с тебя одежду и завести от тебя детей».

— Почему — все, — продолжал он. — Начни с того, почему ты меня ненавидишь, и продолжай, пока не перейдешь к рассказу о рисунках.