Невыносимый

 – Предохранитель спускового крючка. Боевой. И противоударный. Очень чувствителен к хвату и работе указательного пальца на спуске. Если собираешься воспользоваться им, то жми сильней, – шагает мне навстречу.

Не знаю, что он сейчас читает на моем лице. Лично я в данный момент испытываю один лишь ужас от собственных действий. Ужас и страх. Хочется забиться в угол и от души разреветься. И я не представляю, почему еще этого не сделала. Ведь это самый настоящий театр абсурда, а я – самый неправдоподобный его персонаж. И я бы никогда на такое не решилась, не вмешай он во все это моего ребенка.

– Ну же, Тая. Давай, – последний шаг и дуло пистолета теперь упирается ему в грудь. – Давай, пристрели меня. Не думай о том, что будет с Максом. Весь город уже наверняка знает, чей он сын. Если действительно думаешь, что я – худшее, что может быть в твоей жизни, то не сомневайся. Жми на курок. А потом беги к своему папочке. И молись. Потому что каждый второй мент в этом городе жрет, если не с моей руки, так с чьей-то еще. А другие ублюдки этого города не будут так великодушны к тебе, как я.

Вот теперь я усмехаюсь с неприкрытой горечью. И головой качаю, глядя в его потемневшие от эмоций глаза.

– Думаешь, я этого не понимаю? Или почему я, по-твоему, согласилась уйти с тобой, а не с отцом? Только, знаешь, на роль твоей униженной шлюхи я не подписывалась, Игнат. И ребенка своего я тебе не отдам, хоть что делай, даже убивай!

Наравне со сказанным отдаю ему пистолет. Почти вжимаю его ему в грудь. Он не обращает никакого внимания на этот жест вынужденной капитуляции. На губах мужчины расцветает жестокая усмешка. Еще секунда, и я лишаюсь возможности стоять на ногах. Оружие вываливается из моих рук. Грохот от падения остается где-то там, на стороне, я быстро забываю о нем, распятая на холодной поверхности стола, под мужчиной, нависающим сверху.

– Если не хочешь видеть во мне чудовище, то не буди его во мне, – раздается угрожающим полушепотом над моим ухом.

Зажмуриваюсь. Сильно. До черных точек. А затем говорю то, о чем наверняка пожалею в будущем.

– Я никогда по-настоящему не видела в тебе чудовище, – шепчу едва ли громче него. – Наоборот. Ты был для меня героем. Моим чертовым героем. Все эти долгие пять лет. Только я никогда не думала, что человек, спасший меня от насилия, сам по итогу будет меня к нему склонять.

Вот теперь я вновь смотрю на него. Со всей переполняющей меня горечью, обидой и еще чем-то таким, чего я и себе не способна объяснить в полной мере. Что-то близкое к надежде, но полное смертельного яда. Взор напротив – практически черный. В нем – чистая ярость. Не меньше ярости и в том, с какой силой ударяется его кулак об стол, совсем рядом с моим лицом, отчего я вздрагиваю.

– Врешь. Ты опять врешь мне, Тая, – сквозь зубы цедит Игнат.