Николай II без ретуши

(…) Мы заговорили о Государе, и вдруг он мне задает такой вопрос:

«Скажите мне откровенно, Сергей Юльевич, как Вы считаете Государя – человеком или нет?»

«Государь есть мой Государь, и я его верный на всю жизнь слуга, но хотя он самодержавный Государь, Богом или природой нам данный, он все-таки человек со всеми людям свойственными особенностями».

На это Великий Князь мне ответил:

«Видите ли, а я не считаю Государя человеком, он не человек и не Бог, а нечто среднее». Так мы с ним и расстались.

Слава Богу, что все сделано и что заседания прошли благополучно! Христос с тобой, мой ангел, да благословит Он твои начинания и увенчает их успехом и победой внешней и внутренней!

Нельзя оспаривать, что отношение и высшего командного состава, и офицерства к Ставке летом 1915 года было определенно недоброжелательным.

Ставку винили во многом, ее считали виновницей многих наших неудач и несчастий. Но эти обвинения падали главным образом на генералов Янушкевича и Данилова, проносясь мимо великого князя. Престиж последнего и после всех несчастий на фронте оставался непоколебимым. Его военный талант по-прежнему не отвергался; сам он в глазах офицерства оставался рыцарем без страха и упрека. (…) Его имя везде произносили с уважением, почти с благоговением, часто с сожалением и состраданием, что все его усилия и таланты парализуются бездарностью его ближайших помощников, бездействием тыла – главным образом Петрограда, – нашей неподготовленностью к войне и разными неурядицами в области государственного управления. Смена Верховного, которому верили и которого любили, не могла бы приветствоваться даже в том случае, если бы его место заступил испытанный в военном деле вождь, государь же в военном деле представлял, по меньшей мере, неизвестную величину: его военные дарования и знания доселе ни в чем и нигде не проявлялись, его общий духовный уклад менее всего был подходящ для верховного военачальника. Надежда, что император Николай II вдруг станет Наполеоном, была равносильна ожиданию чуда. Все понимали, что государь и после принятия на себя звания Верховного останется тем, чем он доселе был: Верховным вождем армии, но не мозгом и волей армии. (…) Армия, таким образом, теряла любимого старого Верховного главнокомандующего и не приобретала нового.

Помимо этого, многие лучшие и наиболее серьезные начальники в армии по чисто государственным соображениям не приветствовали решения государя, считая, что теперь, в случае новых неудач на фронте, нападки и обвинения будут падать на самого государя, что может иметь роковые последствия и для него, и для государства.

Николай II не умел добраться до души солдата, притянуть его сердце, возбудить его дух.