Омерта

Поэтому я так не хочу вспоминать те несколько месяцев после аварии. Это была не жизнь, а какой-то сплошной кошмар, из которого я не могла выбраться. Я не помню деталей событий, не помню людей, которые встречались мне тогда на пути. Просто смазанное пятно, длиною в недели, с редкими и яркими вспышками воспоминаний, в которые я не хочу заглядывать.

Однажды я даже пошла к психологу, но не выдержала и десяти минут сеанса. Как только специалист начал раскапывать во мне похороненные события того периода, я оказалась в плену дичайшего приступа панической атаки. И отменила терапию.

Зачем заглядывать в прошлое, если родителей мне не вернуть, а в настоящем все хорошо? Было. Поэтому я так многим обязана Доминику.

Мистер, точнее синьор, Ди Карло. Мой папа почти никогда о нём не рассказывал мне. Сначала я подумала, что у меня есть итальянские корни, но, как оказалось, Доминик не единокровный дядя. Папа является Доминику сводным братом. Моя бабушка, когда-то давно, развелась со своим мужем, после поездки в Италию и влюбилась в мужчину, у которого уже было детей пять. Поэтому Доминика я знала, как мужчину, который присутствовал лишь на одной фотографии в семейном альбоме. Сводные братья выросли и их пути разошлись.

Ладно, не самое лучшее время разбирать свое генеалогическое древо на веточки. Нужно сосредоточиться на своей стратегии поведения с этими дикими ублюдками.

Главное – не быть слабой, не позволять им психологически подавить себя. Но и обманчиво сильной, качающей права пленницей, быть не стоит.

И если разговаривать с представителями этих загадочных «М», то только с Призраком. Почему-то мне кажется, что только он может даровать мне спасение или, как минимум, объяснить, какого черта меня похитили и что происходит.

Следующие дни проходят странно.

Полнейшее забвение, пустота и одиночество. Боль, истерики и ощущение несправедливости.

Скука, горечь, печаль, непонимание. Сотня противоречивых чувств выворачивает наизнанку, и, чтобы не держать их в себе, я иногда кидаюсь на железную и плотно запертую дверь с кулаками и отчаянно кричу, умоляя об освобождении. Чувствую себя звездной пылинкой, запертой в космическом вакууме. Птицей, которая хотела взлететь, но порезала крылья о прутья клетки. И облажалась.

В свободное время я что-нибудь напеваю, распеваюсь, повторяю свой репертуар, чтобы не сойти с ума в заточении и неизвестности.

Ем очень мало, и путаюсь в закатах и рассветах. Сбиваясь со счету, сколько уже дней прошло в полнейшей стагнации и моральной деградации. Наконец, я совсем перестаю есть и каждый раз сметаю блюда с тележки, которую привозит, уже знакомая мне, горничная.

Это своего рода протест, мой вызов.