Оттенки страсти

С самым серьезным видом она рассказывала Питеру поэтические истории и легенды об этих волшебных существах, и он уже почти начинал верить, что они действительно существуют, а потом спохватывался и говорил себе: «Что за чушь! Как можно верить во все эти сказки?»

Но тут его глаза встречались с простодушным взглядом ее темных глаз, он вслушивался в ее нежный голосок, исполненный такой веры в то, о чем она говорит, и снова робел и отметал прочь холодные доводы рассудка. Ох уж это здравомыслие, которое мы часто называем «взрослостью». И как многое отдал бы каждый из нас за то, чтобы хотя бы на день вернуться снова в волшебную страну сказок нашего детства.

Именно туда и возвращала Питера своими рассказами Мона, и он чувствовал, как им снова овладевает наивная жажда приключений и рыцарских подвигов, которой он был снедаем подростком.

На обратном пути они обязательно останавливались в каком-нибудь придорожном пабе. Выпивали по чашечке чая прямо в палисаднике среди сладковатого аромата роз. А еще их с удовольствием потчевали свежеиспеченным хлебом, домашним вареньем, сдобными булочками прямо из печи и вкуснейшим молоком, жирным и густым, как самые настоящие сливки.

Если леди Вивьен позволяла Моне отлучиться на весь день, тогда они и вовсе не спешили с возвращением в город. В небе уже загорались первые звезды, густые тени ложились на близлежащие холмы, когда они трогались в обратный путь. Дорога стелилась перед ними подобно серебристой реке, устремленной куда-то вдаль. Но вот на горизонте замерцали огни большого города. Лондон все ближе и ближе, огромный город со всеми его соблазнами и пороками, все слышнее шум и гам его площадей и улиц, так резко диссонирующий с тишиной и покоем деревенских пейзажей.

Машина останавливается на Белгрейв-сквер возле помпезного дома, отпугивающего своим чопорным видом случайных прохожих. Дом встречает их настороженным холодным безмолвием, еще мгновение, и Мона исчезнет, растворится в этой бездонной тишине. Мимолетный взгляд на бледное лицо, на хрупкий силуэт, четко обозначившийся в свете фонарей, освещающих массивное крыльцо, прощальное рукопожатие, когда ее нежная тонкая рука замирает на секунду в его руке, слова прощания, звучащие для него, словно музыка.

– Ах, Питер! Я так благодарна вам за этот день!

И она исчезает за массивной дверью, которая в насмешку над ним бесшумно возвращается на прежнее место. А он остается стоять на ступеньках с видом человека, только что понесшего невосполнимую потерю.

Ему хочется закричать, что есть сил: «Мона! Вернись! Не уходи!» Но разве так следует вести себя английскому джентльмену? «Стыдись, – тотчас же укоряет он себя. – Умей справляться с порывами своей души».