Озёрное чудо

Лики ожили в лампадном мерцании, и глаза Спаса на бурой доске и Матери Божией, укрытые медным окладом, проникая в душу, стыдили, корёжили, ломали мужика, отчего он, скрипя зубами, хрипло вопросил:

— Зачем иконы держишь в избе?

— А где держать?.. В коровьей стайке?..

— Зачем тебе эти гнилые доски?

— Кому доски, а кому образа, чтоб помолиться. Вот Казанская Божия Матерь со Христом на руках… аж от бабушки досталась. Старуха ишо жива была, дак и завещала. Родовая, отсулённая икона.

— Эх, баба-дура, кому молишься, кому поклоны бьёшь?! Попы Бога придумали, чтобы народ, как скот, в ярме держать, чтобы народ пахал на богатеев и не бунтовал. Бога нет, космонавты летали, никого дедушку на облаке не видали…

— Не видали?.. А ты после войны в Москве гащивал, дак Сталина же не видал.

— Причем здесь Сталин?! Ахинею несёшь…

— Кому ахинея — Царство Божье, а кому ахинея — вся ваша скотья жизнь.

— Дуришь, Фрося, и не лечишься…

Бог весть, в каких глухих дебрях блукала беседа, в какой небесной синеве парила, но…расписывали заимские старухи… слово за слово, наливался мужик злою тьмою, а потом вдруг вздыбился над столом и с неожиданной для огрузлой плоти резвостью сорвал образ Спаса и кинул в горящую русскую печь. Взвыла Фрося нечеловечьим голосом, кинулась к печи и сунулась бы за иконой в полымя, да Лев Борисович перехватил и отметнул к порогу. Но когда супостат потянулся было за родовой Казанской Божией Матерью, что в медном окладе, взметнулась Фрося с пола, и, яко на ангельских крылах, взлетела к божнице, схватила Царицу Небесную и выбежала с иконой из опостылевшей избы.

К сему заимские бабёнки присбирывали с миру по нитке, плели сплетки про несчастного Льва Борисыча, прибавляя шепотом, испуганно озираясь кругом выпученными глазами: де, мало, иконы сжёг, да еще и снасильничал. Никто за ноги не держал, никто со свечкой не стоял, а бренчать языком, что коровьим боталом, можно что угодно, что в дурную башку взбредёт.

Вскоре, увязав в пикейных покрывалах скудные нажитки, Фрося укочевала в Абакумово к матери Христинье Андриевской; вот монашески и зажили мать Христинья и блажная дочь Ефросинья, словно старицы в миру, зажили с постом и крестом, навечно утаившись от демонских соблазнов. Ныне боголюбивые души упокоились со святыми; сперва, как ни странно, Ефросинья богу душу отдала, а после дочери и матушка Христинья преставилась. Поговаривали: де, и дочь, и мать перед смертью причащал и соборовал батюшка из чудом уцелевшей городской церквушки, куда… здешние старухи поговаривали… старая Христинья отписала божественные книги и святые иконы.