Пепел (СИ)

Хорошо еще, дома отец ходил спокойным. Это было удивительно, но тут спасибо маме, она ему внушила, что у дочки внеклассные занятия, подготовка к поступлению. Плюс в мае нам сообщили о точной дате операции для Матвея, там уже родителям не до меня было.

Они собирали документы, то и дело бегали в клинику, сдавали анализы, какие-то карточки заполняли. Мать жутко нервничала, срывалась постоянно на отца, охала, ахала, все-таки никто точных гарантий на успешный результат не давал. Я тоже переживала за брата, но старалась держать эмоции в себе. Никому не говорила, даже Вите. Хотя, что уж там, Шестаков в принципе не знал о Матвее, он полагал у нас в семье один ребенок. Я планировала ему рассказать, конечно, но позже, после операции, пока как-то боялась, стресса и так хватало.

С Наташкой мы больше не общались. Я таила на нее обиду, вспоминая ту отрезвляющую пощечину, а она делала вид, будто не было всех лет нашей дружбы. Предпочла своего Валька, выбрала роль преклоняющей колени. И пусть мне было жаль подругу, сердце болело за нее, однако это был личный выбор Красновой.

А я умела уважать чужие решения.

В конце мая, буквально перед самыми экзаменами, мать прибежала домой растерянная. Я как раз только вернулась, мы с Витей гуляли на берегу озера после дополнительных занятий, которые организовали нам в школе за месяц до экзаменов. Я очень радовалась им, потому что по той же математике местами хромала, плохо она мне давалась. Шестаков даже предложил помощь, да так ответственно ко всему подошел: выпросил у классной ключи от кабинета, чтобы мы могли спокойно три раза в неделю на часик задерживаться после уроков и заниматься, нашел в интернете кучу тестов, в библиотеке взял задачники. Объяснял Витя, кстати, лучше математички, но и требовал не меньше. В итоге перед допами я хорошо подтянулась, многие темы усвоила. Даже переживания немного отошли на задний план.

А тут мать с порога огорошила, заставила все клеточки в теле напрячься:

– Дату операции перенесли!

– Как? Почему? – опешила я.

– Да кто ж их знает, поставили перед фактом, мол, раз бесплатно, ждите.

– Но ведь там… уже сроки, – бормотала себе под нос я.

– Врач сказал, что крайний срок конец июня. А там уже… – мама вздохнула. Я глянула на Мотю, спящего в коляске, и сердце сжалось в тугой комочек. Он был еще таким маленьким, беззащитным, нуждался в этой операции. Он и не жил-то толком: с детьми не виделся, на качелях не катался, не пускал мыльные пузыри, не пошел в первый класс. Он мог никогда всего этого не испытать и не попробовать.

В голову сразу полезли ужасные мысли, но я отодвинула их, маме нужна была поддержка, ей в разы хуже.

– Все будет хорошо, мам! – заверила я, натянуто улыбнувшись. Главное – верить.