Пять экспонатов из музея уголовного розыска

Между тем д'Аршиак переговорил с Дантесом и предложил перенести тяжелораненого в карету.

Пушкин - в карете своего врага. Как можно? Данзас хотел сделать отрицательный жест рукой, но д'Аршиак остановил его.

- Я понимаю, как вам и господину Пушкину неприятно воспользоваться каретой господина Геккерена. И все-таки не следует принимать поспешных решений.

Что верно, то верно, подумал Константин Карлович, разве он имеет право поддаваться сейчас неприязни, когда от него, возможно, зависит жизнь Пушкина. В конце концов плевать ему и на Дантеса и на Геккерена. Он должен думать о Пушкине, и только о нём.

Это его святой долг.

- Барон чувствует себя не совсем плохо - пустяк! - а господин Пушкин очень плох, - сказал д'Аршиак по-русски, тщательно подбирая слова. В его голосе было сочувствие, и Данзас подумал, что француз, наверное, добрый малый. - Не все ли равно, кому принадлежит эта карета? Главное - что она к вашим услугам, господин Данзас. В ней вдвоем не тесно. Она на упругих рессорах, и господин Пушкин не будет чувствовать толчков. У господина Пушкина сильное кровотечение. Он может истечь кровью.

Ему необходим срочно доктор. Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно.

- Я правильно вас понял, господин виконт.

- С благодарностью принимаю ваше любезное предложение.

- Но одно непременное условие…

Данзас посмотрел в сторону Пушкина, который, закрыв глаза, сгорбившись сидел в санях, и сказал:

- Пушкин ни в коем случае не должен знать, чья это карета.

- Разумеется, - кивнул д'Аршиак. - Я понимаю, насколько господину Пушкину это было бы неприятно. Но учтите, что на дверцах кареты герб барона Геккерена. Господин Пушкин может обратить внимание на герб.

- Я постараюсь, чтоб он его не заметил.

- Ну что ж, тогда дело за вами, - сказал д'Аршиак и отошел к Дантесу.

Данзас сказал Пушкину, что отыскал карету.

- Наёмная, - со спокойной совестью солгал Константин Карлович. - Тебе в ней будет покойнее. Согласен?

У Пушкина было серое осунувшееся лицо. Глаза лихорадочно блестели.

«Совсем плох», - подумал Данзас.

Дверца кареты была предварительно распахнута, и Пушкин герба не заметил. Несмотря на уговоры Данзаса, он перешел в карету сам, Константин Карлович только поддерживал его под локоть.

Сейчас он совсем не походил на тяжелораненого.

«Дай бог, дай бог!» - незаметно перекрестился Константин Карлович.

В карете было темно и уютно, пахло кожей и какими-то старыми, давно вышедшими из моды духами. Пушкин втянул ноздрями воздух. Нет, он не ошибся. Точно такими же духами пахло некогда в рабочей корзине бабушки, Марьи Алексеевны Ганнибал. В корзине бабушки маленький Саша прятался от гнева матери и докучливых гувернёров. Здесь его уже никто не тревожил. Это была волшебная корзина.