Пленницы судьбы

Оказалось, что тридцать два вооруженных студента напали на дворец Бельведер, охраняемый тремя безоружными инвалидами-ветеранами, в тот момент, когда Константин спал сладчайшим послеобеденным сном. В его приемной сидел начальник польской полиции, заговорщики кинулись на него, он, перед гибелью, успел крикнуть об опасности... Константин чудом избежал судьбы своего отца. Схватив саблю и пистолеты, цесаревич бросился в потайной ход и бежал из дворца. Заговорщики не решились ворваться в покои княгини Лович, и она беспрепятственно выехала из Бельведера...

Происшедшее стало полной неожиданностью для Константина. Глубинные истоки внезапной для него революции крылись в оскорбленных национальных чувствах поляков. Еще в 1826 году Константин стремился убедить воцарившегося брата Николая I, что среди «его» поляков не было декабристов, но потом, в ходе следствия стало ясно, что это не так. Замешанных в крамоле польских офицеров судили в Варшаве, и суд, к удивлению Константина, оправдал почти всех подсудимых. Константин был в ярости, но надеялся с помощью вымуштрованной им польской армии подавить любой мятеж. Но эта-то армия и изменила ему... Дело в том, что цесаревич не замечал главного: его самовластное пятнадцатилетнее правление в Польше давно уже было тягостно туземцам, а учитывая его необузданный нрав, многим и ненавистно. С приходом к власти Николая I поляки рассчитывали на перемены, особенно когда новый император короновался в Варшаве короной польских королей. Но новый император, не в пример своему предшественнику Александру I, давшему поляком конституцию, никакой речи о переменах в Польше не заводил и смотрел на Польшу как на вотчину своего брата Константина. А тут в Европе вспыхнула революция. Она охватила страны, в которых был как раз установлен режим образца Венского конгресса. Искры этого огня и попали в Польшу...

Все происшедшее в 1830 году стало катастрофой для Константина. Рушился созданный им с таким трудом мир... Когда польская делегация явилась к Константину, окруженному русскими войсками, для переговоров и предложила ему занять польский трон, он не скрывал своего возмущения неблагодарностью поляков, неслыханным оскорблением в его собственном доме: «Я все позабыл потому, что в сущности я лучший поляк, нежели вы все, господа; я женат на польке, нахожусь среди вас, я так давно говорю на вашем языке, что теперь затрудняюсь выражаться по-русски... Если бы я захотел — вас в первую минуту всех бы уничтожили, я был единственным лицом в моем штабе, которое не хотело, чтобы по вас стреляли».