Пленницы судьбы

Горе, но не такое, чтобы особенно убиваться по покойной, и тотчас Мария Федоровна, отличавшаяся в этом немецким прагматизмом, решила ковать железо, пока оно горячо: вознамерилась выдать Екатерину за своего только что овдовевшего зятя, цезаря Франца — пусть ее дочь Катиш будет австрийской императрицей Екатериной! Какой шанс! Как это будет великолепно! В качестве свата из Петербурга в Вену отправился князь Куракин. Но вся эта затея не очень понравилась императору Александру I, старшему брату Катиш. Государю было явно неприятно, что его сестра ляжет в постель с немолодым человеком, который раньше жил с его, государя, родной теткой. Что-то в этом сентиментальному государю казалось гадким, нехристианским. Мария Федоровна эти сомнения пыталась развеять: обратилась к синодальным попам, и те, как и следовало ожидать, дали свое полное согласие на такой брак — каноны ведь не нарушены! Но Александр I, в делах касательно семьи обычно не возражавший матери, на этот раз проявил решительность и твердость. Для этого у него были резоны: из памяти Александра не изгладились свежие и очень скверные воспоминания о встречах с императором Францем. Дело в том, что в момент предполагаемого сватовства Александр I вел переговоры с Наполеоном в Тильзите, и воспоминания о Франце были ему тогда особенно неприятны. Куракин, ехавший в Вену через Тильзит, писал Марии Федоровне после встречи с императором следующее: «Государь все-таки думает, что личность императора Франца не может понравиться и быть под пару великой княжне Екатерине. Государь описывает его как некрасивого, плешивого, тщедушного, без воли, лишенного всякой энергии духа и расслабленного телом и умом от всех тех несчастий, которые он испытал; трусливого до такой степени, что он боится ездить верхом в галоп и приказывает вести свою лошадь на поводу». Александр I это видел сам — в 1805 году, проиграв Наполеону сражение при Аустерлице, им, союзникам — Александру и Францу — предстояло как можно быстрее бежать с поля боя, а союзник этот еле держался в седле, не бросать же его, убогого! «Он утверждает еще, — пишет Куракин, — что великая княжна испытает только скуку и раскаяние, соединившись с человеком столь ничтожным физически и морально».

Но матушка, сидевшая в Петербурге и пребывавшая во власти своей честолюбивой мечты, настаивала. Тут также оказалось, что и шестнадцатилетняя дочь ее оказалась весьма прыткой и не по годам прагматичной, что, конечно, понять можно: такое было дано ей воспитание и такая высокая ставка на кону — корона одной из великих мировых держав. Ради этого многое можно было простить, а когда нужно, то и потерпеть: «Брат находит, что император слишком стар.